ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Мозговые центры России. Институт Европы РАН

Институт Европы РАН
Мы задумали опубликовать небольшую серию статей с обзором действующих в РФ крупных мозговых центров. Из тех, что перечислены на сайте американского „The Institute for the Study of Globalization and Covert Politics”, и которые были сформированы не ранее начала перестройки.
ISGP
И первым выбрали Институт Европы РАН. Захотелось понять, а чем дышит эта организация, каким может быть её влияние на формирование общественного мнения у узкой прослойки властных структур России. И знаете, были приятно удивлены. Хотя, пусть читатель сам составит своё мнение по предлагаемому ниже тексту.

Несколько слов по институту. В американском списке чуть устаревшие данные главных действующих лиц. В нём указаны три фамилии: Шмелёв Николай Петрович, долгое время занимавший пост директора и бывший советник Горбачёва; Караганов С.А. - замдиректора и Кокошин А.А., директор по науке.

Сначала о Кокошине.
Kokoshin.jpg
«Красная Звезда» писала в марте 2013 г. о Кокошине, что «в трудные для Отечества 1990-е годы усилиями таких, как он, преданных своему народу профессионалов-государственников и был сохранен реальный суверенитет России»"
Совместно с главой Роскосмоса Ю. Н. Коптевым Кокошин в 1998 г. добился принятия решения о создании баллистических ракет «Синева» для стратегических подводных ракетоносцев проекта 667 БДРМ, что позволило сохранить в боеготовом состоянии морскую составляющую стратегических ядерных сил России.

Официально Кокошин в составе института более не числится.

Шмелёв.


Многие ещё помнят эту блиставшую на перестроечном поприще фамилию. Первым браком Шмелёв сочетался с внучкой Хрущёва. Семейка ещё та.

С другой стороны, Википедия утверждает, что „Шмелёв негативно относился к приватизации в России, считая её разграблением страны, подвергал резкой критике А. Чубайса и Е. Гайдара, а главной ошибкой Б. Ельцина считал «бандитский подход» к экономике. ”

А с третьей, из того же источника узнаём, что „по утверждению Шмелёва, именно его научные идеи лежали в основе программы С. Шаталина и Г. Явлинского «500 дней»”. Где Явлинский - там затхлым американским духом пахнет, самым либероидным и вонючим.

Шмелёв скончался чуть больше года назад.

Наконец, наиболее одиозная фигура института - Караганов.

Сразу отметим с облегчением, что его фамилии в списке сотрудников института уже нет. Кобыле, как говорится, легче стало. Караганов ушёл в последнее прибежище либероидных негодяев - ВШЭ.

Член американского глобализаторского Совета по международным отношениям, член не менее престижной сходной структуры - Трехсторонней комиссии.

Но и это не всё. Российский гражданин иудей Караганов также „с 1999 — член т. н. «Теневой восьмерки» — постоянной конференции по подготовке рекомендаций для G-8[4]. Среди прочих членов — Г. Киссинджер, Р. Руджеро (бывший глава ВТО), П. Волкер (бывший глава ФРС), Ф. Бергстен (бывший замминистра торговли и др.)”.

Надеемся, что профиль бывшего замдиректора Института Европы РАН подан с исчерпывающей полнотой. Можно было и короче написать: иудей Караганов - махровый враг народа России.

Можно лишь удивляться, как под подобным руководством такие люди как Журкин (см. ниже) умудрялись сохранять объективность и проявлять истинный патриотизм в своей работе.

Как выбирались работы
Методика наша несложная: выбираем наугад одного из лидеров организации и смотрим его работы. Причём не только последние, на которые может влиять сегодняшняя политическая конъюнктура, а желательно написанные в тяжёлый для РФ период - кризиса 2008 г. Как говорится, человек познаётся в беде.

Мы выбрали фамилию Журкин. Виталий Владимирович - почётный директор института. И взяли, опять-таки наугад, одну из его работ:„Россия и Европа: невоенные аспекты безопасности. Под. ред. В.В. Журкина (отв. ред.) и др. ДИЕ РАН, № 232, М., 2009 г.”.

Предлагаем вашему вниманию отрывок из публикации.
***
Объективная уязвимость российской экономики
Коренные причины уязвимости российской экономики перед лицом мирового финансово-экономического кризиса кроются в её изначально утяжелённой структуре с преобладанием добывающих отраслей и тяжёлого машиностроения, в том числе военного.

Тяжёлым грузом на ногах хозяйственного организма России была и остаётся недостаточная техническая оснащённость промышленных и сельскохозяйственных предприятий и как следствие этого низкая производительность труда и конкурентоспособность основных отраслей, особенно обрабатывающей промышленности.

К сожалению, проведенные в 90-е гг. прошлого века поспе-шные и непродуманные рыночные реформы, вопреки обещани-ям их инициаторов, не только не устранили, но ещё более усугубили эти врожденные пороки.

Внезапный и одномоментный отказ от планирования и государственного финансирования предприятий, совпавший с ликвидацией СССР как единого государства, привели к разрыву десятилетиями отлаживавшихся производственно-экономических связей, массовым неплатежам между производителями и потребителями продукции, широкому распространению такого средневекового явления как бартер и, в конечном счёте, к закрытию десятков тысяч вчера ещё впо-лне жизнеспособных предприятий.

Катастрофическому разрушению производственной структуры российской экономики и дезорганизации финансово-эко-номического обмена между её составными частями в огромной мере способствовало столь же внезапное и одномоментное открытие внутреннего рынка страны для международной конкуренции.

Привыкшие жить в условиях безвозвратного бюджетного финансирования, не заботясь или заботясь чисто формаль-но о таких показателях как себестоимость продукции, прибыльность, конкурентоспособность и эффективность производствен-но-коммерческой деятельности, большинство российских предприятий оказались неспособными противостоять напору несравненно более опытных, технически оснащённых и коммерчески напористых зарубежных конкурентов.

«Вклад» приватизации
Не способствовала, если использовать самое мягкое выражение, оздоровлению хозяйственного организма России и хищ-ническая, авральная приватизация по методу Чубайса.

Изначально ориентированная не на повышение эффективности экономики, а на создание класса частных собственников, призванных составить социальную базу нового российского капитализма и гарантировать от возврата к социалистическому прошлому, массовая передача в частные руки сотен тысяч промышлен-ных и сельскохозяйственных предприятий, снабженческих организаций и научно-исследовательских институтов ни к чему, кроме разрухи, привести не могла.

Авральный, компанейский характер этого процесса привёл к тому, что во главе большинства вновь образованных частных предприятий и фирм оказались не специалисты в данной отрасли или области знаний и не опытные управленцы, а ловкие, бес-принципные дельцы, единственной целью которых было максимально быстрое обогащение.

Этой цели легче всего было достичь путём продажи наиболее привлекательных активов или сдачи в аренду полученных практически даром помещений. Стоит ли удивляться, что в первые же годы после приватизации десятки тысяч предприятий, в том числе крупных и системообразующих прекратили существование, а те, что сохранились, были вынуждены резко сократить объёмы производства или перепрофилироваться на выпуск иной, пользовавшейся спросом продукции.

Драматические изменения, а фактически прямое разрушение производственной структуры экономики сопровождалось огромными, часто невосполнимыми, потерями кадрового потенциала российских предприятий. Уже в первые годы после начала реформ миллионы, если не десятки миллионов, квалифицированных рабочих, инженеров и техников оказались выброшенными из производства и были вынуждены заняться мелкой торговлей, «челночным бизнесом» или уйти в частные охранные структуры, созданные новыми хозяевами жизни.

Долговременные последствия этого социального бедствия до сих пор никем до конца ещё не оценены. Во всяком случае, возникшая к концу первого десятилетия XXI в. острая нехватка рабочих и инженерно-технического персонала, начавшая ощущаться при первых, пока ещё слабых и неуверенных, признаках оживления в обрабатывающих отраслях даёт некоторое представление о масштабах этой проблемы.

Надеяться же на то, что как только по-настоящему заработают промышленность и сельское хозяйство, занятые в них когда-то трудовые ресурсы вернуться «к исполнению своих обязанностей», дело абсолютно безнадёжное. Международная, да и наша отечественная практика показывают, что человек, отбившийся от исполнения своих привычных обязанностей хотя бы на полгода-год, становится профессионально непригодным, и его надо переучивать заново.

Остается надеяться лишь на то, что наметившееся в последнее время осознание важности и остроты проблемы подготовки профессиональных рабочих и технических кадров со временем принесёт свои плоды. [Напоминаем, что этот доклад готовился в 2008-2009 гг. Т.е. те  положительные тенденции, о которых упоминает автор, наметились по результатам президентсва Путина. Ввиду инерционности системы управления они продолжались, по затухающей, и в указанный период. Практика показывает, что пост президента в РФ всё же более значимый в смысле управления, нежели должность первого министра. Мы же видели, как Путин в 2012-13 гг. расхлёбывал итоги президентства Медвева. Именно тогда началось обрубание некоторых западных нитей управления Россией. Изгнание USAID, закон об НГО, закон Димы Яковлева и пр. Прим. ss69100.]

Не менее, если не более остра и возникшая в результате приватизации проблема нехватки квалифицированных управленческих кадров. Так называемые «красные директора», сопротивлявшиеся разрушению своих предприятий в первые годы реформ, в большинстве своём были выбиты из своих мест путём рейдерских захватов возглавляемых ими предприятий или искусственных банкротств, организовывавшихся заинтересованными дельцами с помощью местных властей.

Один из таких директоров, В.В. Жигалов, занимавший в своё время руководящие посты на Волжском автозаводе в Тольятти, много лет возглавлявший известный в стране Брянский экскаваторный завод, а на исходе карьеры «брошенный на укрепление» костромского машиностроительного завода «Строммаш», специализировавшегося на производстве нефтегазового оборудования, рассказывал автору этих строк:

«Опыт руководства подобного рода производственными комплексами у меня накопился изрядный, и через какое-то время мне удалось наладить работу «Строммаша», завод начал стабильно приносить прибыль. Это меня и погубило. Однажды в моём кабинете появились прилично одетые молодые люди из Москвы и без обиняков предложили: «Либо ты уходишь сам, либо мы твой завод разорим. Согласишься – получишь выходное пособие, тебе ведь всё равно на пенсию пора. Не согласишься – пеняй на себя».

Выхода у меня не было, и я написал заявление об увольнении «по собственному желанию». С тех пор я пенсионер. Живу на даче под Костромой, благо выходного пособия для строительства её хватило».

Когда мы с ним созвонились, чтобы поздравить друг друга с наступлением нового 2009 г., я поинтересовался, как идут дела на его бывшем заводе. «Неважно, – грустно отве-чал Валентин Васильевич. – Судя по всему, его потихоньку растаскивают…»

Ещё трагичнее сложилась судьба другого костромского индустриального гиганта – завода «Металлист», продукция которого, главным образом экскаваторы, поставлялась не только во все уголки Советского Союза, но и по крайней мере в дюжину зарубежных стран.

Приватизация стала началом конца этого некогда экономически мощного предприятия. Она началась с того, что в директорское кресло технически в высшей степени сложного индустриального комплекса с подачи областных властей сел бывший хозяин местного мясного рынка, который начал направо и налево распродавать оборудование и другие активы предприятия. Сегодня, как сообщала недавно одна из цент-ральных газет, на территории завода площадью в несколько десятков гектаров действуют множество мелких коммерческих фирм, профиль которых в большинстве случаев не имеет ничего общего с традиционной специализацией предприятия.

Иными словами, так называемый «эффективный собственник», во имя которого официально и осуществлялась российская приватизация, на деле в большинстве случаев оказался вороватым дельцом, чрезвычайно ухватистым, когда речь идёт о его личной выгоде, но, как правило, совершенно не способным сохранить и тем более создать заново сколько-нибудь сложное производство.

И, наконец, анализ последствий приватизации по-российски был бы неполным без показа её влияния на финансово-экономическое положение страны.

В российской, да и в зарубежной, экономической литературе написаны тысячи статей, брошюр и даже монографий, в которых на разные лады трактуются ошибки и просчёты правительств Черномырдина и Кириенко, приведшие к дефолту августа 1998 г. При этом в центре внимания, как правило, оказываются те или иные конкретные нюансы финансовой и валютно-кредитной политики тогдашних властей, вроде пирамиды ГКО, поспешного и непродуманного до конца снятия ограничений на трансграничные перемещения иностранного капитала и другие причины, приведшие к коллапсу российской бюджетной системы.

Одновременно остаются в тени более глубокие причины расстройства российских финансов, коренящиеся в резком сужении доходной базы бюджета и вынудившие власти идти на самые крайние, в том числе и заведомо убыточные для государства меры вроде пресловутых «залоговых аукционов», меры, чтобы хоть на короткое время заткнуть бюджетные дыры.

Причины эти кроются всё в той же приватизации, точнее в специфической форме её проведения.

Вряд ли будет преувеличением считать, что по своим финансово-экономическим последствиям чубайсовская приватизация оказалась для России конца ХХ в. более тяжёлым бедствием, чем татаро-монгольское завоевание для Руси середины XIV в.

Во всяком случае, современная история не знает другого прецедента, когда бы государству такого масштаба, как Россия, наносился такой финансово-экономический урон, причём не внешним врагом, а его собственным правительством.

Чтобы не быть голословными, обратимся к цифрам, причём, во избежание обвинений в предвзятости, к цифрам только официальной статистики.

Согласно этой статистике с 1992 г. по 2006 г. в России было приватизировано 119.951 государственное и муниципальное предприятие (т.е. сюда не входят десятки тысяч колхозов, тоже пущенные с молотка), за которые в бюджет поступило 505,9 млрд. руб. или (в расчёте по усредненному курсу 30 руб. за 1 долл. США) 16,9 млрд. долл.[1]

Для сравнения можно напомнить, что правительство Тэтчер в Великобритании, продав на открытых аукционах всего около двух десятков государственных корпораций, привлекло в бюджет своего государства свыше 80 млрд. фунтов стерлингов, или порядка 120 млрд. долл.

При этом в отличие от России, где решения о передаче в частные руки того или иного государствен-ного предприятия, а то и сразу нескольких десятков их, принимались росчерком пера нескольких чиновников, в Англии каждый случай приватизации становился предметом обсуждения в парламенте, а для объективной оценки стоимости приватизируемого имущества в каждом отдельном случае создавалась независимая комиссия в составе представителей правительства, деловых кругов и профессиональных оценщиков.

Не удивительно, что в условиях России стало возможным приобретение на так называемых залоговых аукционах, участники которых отбирались в тиши кабинетов всё теми же прави-ельственными чиновниками, нефтегазовые и другие высокоприбыльные и стратегически важные индустриальные комплексы стоимостью в десятки миллиардов долларов за какие-нибудь 100-200 млн., причём нередко полученных в кредит в иностранных банках. Так возникло нынешнее поколение российских олигархов, сыгравших да и, что греха таить, продолжающих играть столь зловещую роль в современной российской истории.

Некоторые из них, как Роман Абрамович, начав свой путь в бизнес с сомнительных операций типа спекуляций тогда ещё государственной нефтью, выбились в «элиту» нового российского общества, опираясь на связи в высших правительственных кругах.

Другие, как Ходорковский или Потанин, с этой же целью сами «сходили во власть».

Первый, будучи президентом банка «Менатеп», после прихода в правительство Гайдара занял в 1992 г. пост заместителя министра энергетики – куратора топливно-энергетического комплекса и покинул этот пост, только сформировав для себя «Юкос», который и вскружил ему голову, доведя до тюрьмы.

Второй, Потанин, заняв в правительстве Черномырдина пост вице-премьера, стал инициатором пресловутых залоговых аукционов, которые принесли ему до сих пор несущий золотые яйца «Норильский никель».

Немногим отличаются от названных выше и другие россий-ские олигархи. У каждого из них имеются тщательно скрываемые свои «скелеты в шкафу».

Кто-то нажил свои первоначальные сотни миллионов и миллиарды долларов на спекуляциях долгами бывших друзей СССР своему исчезнувшему старшему брату, кто-то услугами влиятельным зарубежным корпорациям в продвижении их интересов в стратегических отраслях российской экономики, кто-то проявлением волчьей хватки в борьбе с конкурентами за лакомые делянки, где производится сырьё и продукты первого передела, пользующиеся повышенным спросом на мировом рынке.

Так или иначе, среди современных российских олигархов нет практически ни одного человека, который бы начинал свой бизнес с нуля, как это делали в свое время Форд или Дюпон в США, Крупп или Маннесманн в Германии.

Иначе говоря, все или почти все нынешние российские богатеи не столько творцы, созидатели, сколько стяжатели, хищники, ставшие обладателями своих миллиардов не в результате предпринимательства в собственном, историческом смысле этого слова, а в результате захвата или передела чужой собственности.

Но экономика в краткосрочном периоде, которым измеряется история современной России, подобно сообщающимся сосудам: если где-то внезапно очень заметно что-то прибыло, значит, в другом месте столь же заметно убыло. В нашем случае то, что приросло у олигархов и других новых русских богачей, за немногими исключениями не создано вновь, а было откачано из экономического организма страны в целом.

Чтобы проиллюстрировать этот тезис снова сошлёмся на статистику приватизации. К сожалению, существующая официальная литература не даёт сплошных рядов количества приватизированных предприятий и получаемых от этого бюджетных доходов. Но и из того, что имеется в справочниках Росстата, картинка вырисовывается весьма выразительная.

Так, в 1993 г., когда в частное владение перешло 42.924 государственных предприятий, т.е. более 1/3 их общего количества, приватизированных в 1993-2006 гг., в бюджет поступило от этого всего 450 млрд. тогдашних обесценившихся рублей, или, по существовав-шему в те годы курсу рубля, около 90 млн. долл.

Через два года, в 1995 г., когда вакханалия практически бесплатной раздачи государственного имущества начала несколько спадать, государство, продав 10.152 предприятия, получило уже 3815 млрд. руб. (около 700 млн. долл.)[2]. То есть, хотя и существенно больше, но учитывая тогдашние потребности государства и общества – каплю в море.

Грозные предвестники последовавших вслед за этим финансовых конвульсий российского государства, в том числе кабальные займы у МВФ, залоговые аукционы 1996 г. и дефолт 17 августа 1998 г. просматриваются за этими цифрами с полной очевидностью.

Костлявая рука рынка
Все перечисленные выше факторы, взятые вместе, привели к тому, что «невидимая рука рынка» вместо обещанного либеральными реформаторами оздоровления экономики России способствовала её быстрому, а в некоторых аспектах просто катастрофическому разрушению. И это вряд ли могло быть иначе.

Уже через два-три года после начала рыночных реформ и открытия российской экономики для иностранной конкуренции прекратили работу или были перепрофилированы на выпуск более примитивной продукции тысячи промышленных предприятий.

Сельское хозяйство, как более инерционная отрасль, какое-то время сопротивлялось разрушительным силам рыночной стихии, но к середине 90-х гг. тоже легло под каток иностранной конкуренции. В целом уже через пять лет после начала либерально-рыночных реформ валовой внутренний продукт России сократился почти наполовину.

Но и это ещё далеко не полная картина начавшегося в эти годы процесса разрушения и примитивизации производительных сил страны. Анализ положения в отдельных секторах российской экономики показывает, что наибольший урон понесли отрасли, производящие товары народного потребления, а также сфера высоких технологий, где иностранная конкуренция оказалась наиболее острой, а разрыв традиционных производственных связей и сокращение внутреннего рынка сказывались наиболее болезненно.

Вот некоторые данные, иллюстрирующие эти процессы.

За период с 1990 г. по 2006 г. производство обуви в стране сократилось в 7,4 раза, в том числе детской – в 12 раз, выпуск тканей всех видов уменьшился более чем в 3 раза, в том числе шерстяных – в 16,2 раза, велосипедов взрослых – в 3,6 раза, велосипедов детских – в 90 раз, деревянных домов заводского изготовления – в 184 раза, деловой древесины – в 3 раза, швейных машин – в 852 раза, фотоаппаратов – в 1326 раз, радиоприемников – в 37,8 раза, электропылесосов – в 6,9 раза, электроутюгов – в 50 раз, стиральных машин – в 2 раза[3].

Особенно губительными либеральные реформы оказались для машиностроительных отраслей, от которых зависит технический прогресс в российской экономике и сама её способность развиваться на своей собственной основе.

Так, выпуск металлорежущих станков сократился за указанный период в 15 раз, в том числе наиболее совершенных станков с числовым программным управлением – в 44,4 раза, ткацких станков – в 206 раз, кузнечных прессовальных машин – в 10 раз, электрических машин – в 4,1 раза, бульдозеров – в 4,3 раза, тракторов – в 12 раз, тракторных плугов – в 41 раз, тракторных культиваторов – в 12,3 раза, тракторных сеялок – в 7 раз, зерноуборочных комбайнов – в 9 раз, кормоуборочных комбайнов – в 12,6 раза, экскаваторов – в 3,7 раза, турбин – в 2,2 раза, троллейбусов – в 3,5 ра-за, мотоциклов и мотороллеров – в 201,3 раза[4].

Несколько по-иному складывалась в эти годы ситуация в добывающей промышленности и отраслях так называемого первого передела – производстве стали, чугуна, проката, электроэнергии.

Здесь рыночные преобразования привели к стагнации или сокращению производства, хотя и в меньших масштабах, чем в производстве потребительских товаров и в машиностроении. В 2007 г. по сравнению с 1990 г. добыча железной руды, например, оказалась на уровне 98,1%, угля – 79,5%, нефти – 95,1%, газа – 101,6%.

При этом, выплавка стали составила 80,1%, чугуна – 86,7%, производство проката чёрных металлов – 93,6%, выработка электроэнергии – 93,8%[5]. То есть, даже в этих относительно благополучных отраслях, кроме добычи газа, Россия не дотягивала до уровня последних лет советской власти на 10-20%.

И, тем не менее, высокий спрос на продукцию этих отраслей, прежде всего топливно-энергетического комплекса, и сложившаяся в последние годы исключительно благоприятная международная конъюнктура на энергоносители и некоторые другие сырьевые товары, позволяли России с начала нынешнего века демонстрировать довольно высокие темпы роста ВВП, а также иметь постоянный профицит бюджета и текущего платёжного баланса. Это давало стране возможность формировать внушительные внутренние и международные резервы, целью которых было создание своего рода «подушки безопасности» на случай международных осложнений.

В дальнейшем изложении мы будем говорить о неоднозначном толковании целесообразности складирования так называемых «финансовых излишков» в стабилизационном и других фондах, что создавало дефицит инвестиционных ресурсов внутри страны и вынуждало российские корпорации опираться в основном на международные финансовые рынки.

Сейчас же констатируем очевидное: относительное благополучие государственных финансов до поры до времени камуфлировало структурные дефекты российской экономики и мешало властям вовремя увидеть заложенные в них опасности для будущего страны.

«Чёрная дыра» российской экономики
Одной из таких опасностей, вставшей во весь рост с началом нынешнего кризиса, стало обеспечение страны продовольствием.

Согласно международным стандартам, пределом, за которым продовольственная безопасность страны не может считаться гарантированной, является ситуация, когда она начинает удовлетворять потребности своего населения в продуктах питания за счёт собственного производства менее чем на 85% и, соответственно, зависеть от импорта продовольственных товаров более чем на 15%.

Однако определение продовольственных потребностей той или иной страны – задача не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Характер и структура этих потребностей варьируется от страны к стране.

Например, для Индии, где подавляющее большинство населения вегетарианцы, а климат субтропический, потребности в различных видах продовольствия не могут быть такими же, как, скажем, для Китая и тем более для России, где в рационе питания исторически огромное место занимает мясо. Чтобы решить эту проблему, специалисты по питанию разрабатывают специфические модели и нормы потребления тех или иных продуктов применительно к странам, расположенным в более или менее одинаковых климатических условиях.

Для России таким индикатором, учитываемым официальной статистикой при определении обеспеченности страны продовольственными ресурсами, является наличие или отсутствие мясомолочных продуктов. Так вот, по этому показателю Россия к началу рыночных реформ в 1992 г., вопреки шумной пропагандистской кампании в части СМИ и трудах некоторых отечественных экономистов, находилась во вполне благополучном положении.

По мясу она обеспечивала свои потребности на 87% (за счёт импорта удовлетворялось всего 13% потребления), по молоку и молочным продуктам соответственно 94% и 6%.

К 2006 г. – последнему, по которому имеется официальная статистика на момент написания данной работы – положение резко изменилось. Собственное производство стало обеспечивать всего 65% потребляемого в стране мяса и 83% молока. Остальное – более трети потребляемых в стране мяса и почти одна пятая молока и молочных продуктов – покрывалось за счёт импорта[6]. При этом в стоимостном выражении импорт продовольствия только за шесть лет с 2000 г. по 2006 г. вырос с 7,4 млрд. долл. до 21,6 млрд. долл., или почти в три раза[7].

Приведённые цифры не производили бы такого угнетающего впечатления, если бы общее потребление мясомолочных продуктов в расчёте на душу населения, не дотягивавшее до международных стандартов и в советские годы, в пореформенной России, пусть за счёт импорта, хоть сколько-нибудь увеличивалось.

Реальная картина, рисуемая официальной статистикой, показывает, что дела в этой области обстоят, как принято ныне выражаться, «с точностью до наоборот»: если в 1992 г. в России на душу населения потреблялось более 70 кг мяса и мясопродуктов, то в 2006 г. менее 63 кг, т.е. на 10% меньше. Душевое потребление молока и молочных продуктов сократилось за эти годы с 348 кг до 270 кг, или почти на 20%[8].

На это могут сказать, что вот, дескать, Советский Союз импортировал зерно, а нынешняя Россия его экспортирует, причём с годами все больше. Однако здесь есть, по крайней мере, два «но».

Во-первых, Советский Союз действительно импортировал зерно, в последние годы его существования за счёт импорта покрывалось до 20% всех потребностей страны. Но, – и это самое существенное, – в СССР ввозилось исключительно кормовое зерно и ни одного килограмма продовольственного.

Во-вторых, экспортируя зерно, сегодняшняя, пореформенная Россия ввозит огромные количества кондитерских и других изделий из муки.

Приводившиеся выше данные о быстром росте импорта продовольствия относятся не только к мясомолочной продукции, но и к хлебобулочным, макаронным, кондитерским изделиям, рыбным консервам и другим продовольственным товарам.

Если к тому же учесть, что за годы реформ практически вся кондитерская, пивоваренная, табачная значительная часть винно-водочной промышленности перешли во владение иностранных корпораций, предпочитающих использовать в качестве сырья продукцию собственных стран, вопрос о самообеспеченности России в сфере зерна и мучных изделий будет выглядеть совсем не однозначно.

Сейчас уже ни для кого не секрет, что в крупных российских мегаполисах, прежде всего в Москве и Санкт-Петербурге, импортное продовольствие составляет от 70 до 80% рациона их жителей.

Но есть и ещё более настораживающие цифры: по оценкам специалистов, до 90% всех потребностей городского населения России в белках покрывается либо за счёт прямого импорта, либо за счёт продуктов, производимых на действующих в стране иностранных предприятиях с использованием импортных компонентов.

Слепо уверовавшие во всемогущество стихийных рыночных сил, наши реформаторы не дали себе труда ознакомиться с опытом аграрных преобразований как в собственной стране, так и особенно в передовых государствах Запада. А опыт этот, как и анализ особенностей сельского хозяйства как специфической отрасли учит, что аграрная сфера не может быть отдана на произвол рынка.

Успешное развитие этой жизненно важной отрасли народного хозяйства требует целого комплекса экономических, финансовых, научно-организационных мер со стороны государства, которое просто обязано защищать её от грабительских наездов монополистических структур, превратностей рыночной конъюнктуры, помогать ей решать вопросы развития инфраструктуры и другие проблемы, непосильные для разрозненных сельскохозяйственных производителей.

Объявленное с нелёгкой руки псевдоэкономистов «чёрной дырой экономики» сельское хозяйство России на протяжении всего пореформенного периода продолжало катиться под уклон. Понадобилось полтора десятилетия упадка и разрухи российской деревни, чтобы в правительственных кругах наконец-то опомнились и начали разрабатывать национальные проекты, призванные вернуть её к жизни. Но об этом в следующем разделе.



[1] Федеральная служба государственной статистики. Россия в цифрах, 2007. С. 183-185, 189.
[2] Россия в цифрах, 2007. С. 186, 189.
[3] Рассчитано по: Российский статистический ежегодник. 2008. С. 402, 406, 408, 425, 427.
[4] Там же. С. 425, 427, 428.
[5] Там же. С. 388, 389, 390, 421, 430.
[6] Рассчитано по данным: Россия в цифрах, 2007. С. 80, 245.
[7] Там же. С. 466.
[8] Там же. С. 80, 245. Расчёты автора.
Tags: Европа, РАН, Россия, США, Сёмин, будущее, империя, перестройка, предательство, советский
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments