ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Менее 3% офицерского состава сразу же выступили против Октябрьской революции

Октябрьская революция. Слом старой армии. Судьбы русского офицерства

Afficher l'image d'origine

25 октября (7 ноября) 1917 г. 37 свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция, которая открыла новую эру в истории человечества.

Как писал Е. И. Городецкий, к этому времени русская армия состояла из двух частей: с одной стороны, из миллионов одетых в солдатские шинели крестьян и рабочих, которые принимали активное участие в Февральской революции, а после Октябрьской революции — в борьбе за демократические переустройства в армии и за мир, и, с другой стороны, 250-тысячного офицерского корпуса, который в отличие от революционной армии Ленин называл контрреволюционными верхами 38.

В результате подобного подхода к проблеме в советской историографии закрепился своего рода стереотип: подавляющее большинство генералов и офицеров русской армии, как это и подобает контрреволюционным элементам, не только враждебно встретили Октябрьскую революцию, но сразу же бежали «на Дон и на Восток» 39, чтобы начать вооруженную борьбу против Советской власти.

И. 3. Хасанов, например, пишет, что после Октябрьской революции «подавляющее большинство офицеров и генералов царской армии выступило против Советской власти...» 40; Ю. И. Кораблев говорит о «значительной части офицерского состава» и «большей части генералитета» как о противниках власти Советов 41; И. И. Шатагин считает, что «многие из них (т. е. генералов и офицеров. — Л. К.) с первых же дней Октябрьской революции перешли в лагерь контрреволюции и стали сколачивать белогвардейские войска для борьбы против Советской Республики» 42.

Если согласиться с приведенными высказываниями, следует принять следующую схему: «подавляющее большинство» генералов и офицеров русской армии (из принятой нами численности в 250 тыс. человек, скажем, более 200 тыс.), встретив враждебно Октябрьскую революцию, бежали «на Дон и на Восток», чтобы выступить против нее с оружием в руках.

Однако подобная схема нам представляется не только слишком упрощенной, но и неверной. По нашему мнению, отношение русского офицерства к Октябрьской революции, его размежевание после Октября имели более глубокие корни и зависели от многих обстоятельств объективного и субъективного характера, без выяснения которых невозможно разрешить этот вопрос.

Прежде всего следует особо подчеркнуть, что поляризация офицерского корпуса русской армии началась задолго до Октябрьской революции, еще в ходе мировой войны, когда кадровый офицерский состав Действующей армии понес тяжелые потери и офицерский корпус пополнился 220 тыс. офицеров военного времени, т. е. в 4,5 раза больше, чем было кадровых офицеров накануне первой мировой войны.

Известно, что офицерский состав императорской армии отнесся к свержению самодержавия в целом без активного противодействия, а в своем большинстве даже сочувственно.

Особенно это относилось к офицерству Действующей армии. Достаточно сказать, что даже самые «верхи» армии — начальник штаба верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев и все главнокомандующие армиями фронтов — генералы И. В. Рузский (Северный фронт), А. Е. Эверт (Западный фронт), А. А. Брусилов (Юго-Западный фронт), В. В. Сахаров (Румынский фронт), великий князь Николай Николаевич (Кавказский фронт) высказались за отречение Николая II от престола.

Из всех высших военачальников (в звене армия — корпус) только генералы Ф. А. Келлер и Хан-Гуссейн-Нахичеванский (командиры 3-го и Гвардейского кавалерийских корпусов) сделали попытку встать на защиту последнего российского самодержца. Сочувственное отношение офицерского состава к падению самодержавия выразилось прежде всего в том, что как в Действующей армии, так и в тыловых округах присяга Временному правительству прошла, за редким исключением, сравнительно гладко.

Из этого, конечно, не следует, что подавляющее большинство генералов и офицеров после Февральской революции стали республиканцами: бесславный финал самодержавного правления Николая II убедил их в необходимости изменения государственного правления России.

После Февральской революции офицерский корпус русской армии претерпел значительные изменения. Временное правительство уволило из армии сотни генералов, занимавших при самодержавии высшие строевые и административные должности (достаточно сказать, что были уволены 70 начальников дивизий, т. е. 25% от их общего числа). Многие генералы, отрицательно относившиеся к проводимым в армии реформам и выслужившие право на пенсию, уходили из армии сами, причем Временное правительство уже первыми своими постановлениями от 4 и 10 марта 1917 г. узаконило им высокие пенсии.

Февральская революция значительно осложнила положение офицерского корпуса.

Приказ № 1 Петроградского Совета [Напомним, что большевиков в составе Петросовета не было. - Прим. ss69100!] «вырвал Петроградский гарнизон из-под власти офицерства» 43выпущенная 1 марта листовка «Товарищи солдаты» призывала солдат, чтобы их «не обманули дворяне и офицеры — эта романовская шайка», взять «власть в свои руки», выбирать самим «взводных, ротных и полковых командиров» и «ротные комитеты», под контролем которых должны были находиться все офицеры 44.

Уже 6 марта 1917 г. главнокомандующий армиями Северного фронта генерал Рузский телеграфировал начальнику штаба верховного главнокомандующего генералу Алексееву: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов (в Пскове, Двинске и других городах,—Л. К.), несмотря на признание всеми нового государственного строя, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии... в безвыходное положение... Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоруживание офицеров, в том числе едущих на фронт...».

В этих условиях представляется вполне реальной опасность разложения армии, что ставит под сомнение возможность «успешной борьбы с нашим противником» 45 Состоявшийся в апреле 1917 г. съезд депутатов армий и тыла Западного фронта в принятом им «Проекте устава Западного фронта» постановил упразднить офицерские звания, предоставил солдатским комитетам право контроля за боевой подготовкой частей и ведением боя, отвода и аттестации командного состава и т. д. 46

В это же время Ставка сообщала, что в армии «повторяются случаи насильственного удаления самозванными комитетами начальствующих лиц», и в связи с этим потребовала самыми решительными мерами «нравственного и служебного воздействия» возвращать удаленных начальников на свои места, ибо в противном случае «фактически установится выборное начало, гибельное для армии» 47

Однако остановить процесс революционизирования солдатских масс, все возраставший антагонизм между ними и офицерским составом Временное правительство уже не могло. Позорный провал июньского наступления показал, что солдатские массы, несмотря на все репрессии вплоть до введения на фронте смертной казни, не желают продолжать войну в интересах антинародного Временного правительства.

Июльские события в Петрограде, Государственное совещание в Москве и т. д. означали мобилизацию сил контрреволюции в стране и армии и открывали дорогу военной диктатуре — последнему средству для разгрома революционных сил.

Попытка Корнилова в конце августа 1917 г. выдвинуться на роль русского Кавеньяка окончилась не только провалом с последующим арестом организаторов мятежа, но и отразилась на положении офицерства как Действующей армии, так и внутренних военных округов.

Корниловщина внесла раскол в среду офицерства, разделив его на сторонников военной диктатуры и ее противников, образовала непреодолимую пропасть между командным составом и солдатской массой, вызвав ненависть ко всем офицерам независимо от их служебного положения и социального происхождения.

В Действующей армии и во внутренних военных округах прошла волна самосудов над офицерами (в частности, убийство 29 августа в Выборге одиннадцати офицеров 42-го Отдельного армейского корпуса, в том числе его командира генерала В. А. Орановского), из полков по требованию солдат изгонялись ненавистные и не пользовавшиеся у них доверием офицеры.

Так, например, из 708-го пехотного Россиенского полка (177 -я пехотная дивизия), как пишет в своих воспоминаниях ротный командир этого полка М. Н. Герасимов, были изгнаны 23 офицера (т. е. 20% офицеров полка) 48. Следует отметить, что солдаты зачисляли в разряд «корниловцев» и «контрреволюционеров» не только тех, кто был причастен в той или иной мере к мятежу Корнилова, но часто и вообще всех офицеров, которые продолжали требовать выполнения обязанностей службы и не сумели найти общего языка с солдатами и их комитетами.

В исторической литературе нет данных о том, сколько всего офицеров было изгнано из Действующей армии, а также из внутренних военных округов после ликвидации корниловского мятежа. Но количество таких офицеров в строевых частях Действующей армии можно приблизительно принять в 10 тыс.

Справедливость этой цифры доказывают результаты однодневной переписи личного состава Действующей армии 25 октября 1917 г.: разница между списочным (157 773 человека) и наличным (138 473 человека) составом офицеров была свыше 19,3 тыс. (они значились как находившиеся «в отпуску», но отпускники, безусловно, составляли менее половины указанного числа). Нам здесь важно подчеркнуть, что после корниловщины «доверие к офицерам, кое-где еще сохранившееся, было окончательно подорвано» 49.

В сентябре—октябре 1917 г. революционизирование и распад старой русской армии продолжали нарастать быстрыми темпами, что вынужден был признать даже комиссар Временного правительства при Ставке В. Б. Станкевич: «Трудно представить себе более неприглядную картину. Но зато нетрудно учесть последствия: армия разваливалась, армия потеряла способность быть управляемой» 50.

Справедливость этих слов подтверждали, в частности, и два видных генерала русской армии—В. Н. Егорьев, один из первых генералов, перешедших на сторону Советской власти, и А. И. Деникин, впоследствии один из организаторов белого движения на Юге страны.

Первый из них писал, что разложение старой армии проходило в процессе событий, «непосредственно связанных с войной», и что только «большевистская пропаганда» и только в самое последнее время внесла в это стихийное разложение «некоторую революционную целесообразность и революционный темп развития» .

Деникин же, которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к большевикам, высказался более определенно: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие...» 52. Большевики не несли ответственности за разложение русской армии в 1917 г., все эти обвинения нужны были, как писал В. И. Ленин, лишь для того, чтобы «заткнуть рот большевикам» 53.

Сделаем попытку определить, хотя бы приблизительно, какой же процент российского офицерства из общей его численности, принятой нами в 250 тыс. человек, встретив Октябрьскую революцию враждебно, сразу же выступил против нее с оружием в руках?

Как известно, главной силой мятежа Керенского—Краснова, начатого 26 октября (8 ноября), был 3-й конный корпус в составе 1-й Донской казачьей и Уссурийской конной дивизий. По штату в первой из них было 104 офицера и 3836 казаков, во второй — 92 офицера и 4364 казака 54; кроме того, следует учитывать офицеров штаба корпуса, поддерживающих частей и т. д.— еще около 100 человек. В бою под Пулковом 30 октября (12 ноября) участвовали девять неполных сотен 9-го и 10-го Донских казачьих полков 55, 18 орудий, броневик и бронепоезд с общим числом офицеров не более 100 56.

Известно так же, что 29 октября (11 ноября) в Петрограде произошел юнкерский мятеж, в задачу которого входили захват важнейших опорных пунктов Петрограда для содействия 3-му конному корпусу в овладении столицей. Предполагалось, что в мятеже примут участие юнкера ряда училищ (Павловского и Владимирского военных, Николаевского кавалерийского, Михайловского и Константиновского артиллерийских, Николаевского инженерного), ударники из дворца М. Ф. Кшесинской.

Однако почти все они были своевременно разоружены (или нейтрализованы) и «активного участия в мятеже не приняли» 57 в мятеже участвовали «около 800 юнкеров и ударников, разбросанных в различных частях города» 58 (предположим, что вместе с юнкерами и ударниками были положенные по штату офицеры). К 17 часам «значительная часть юнкеров разбежалась», оставшиеся были разоружены и отправлены в Петропавловскую крепость 59, многие из них вскоре выпущены.

Фактически оказало сопротивление революционным войскам на протяжении нескольких часов лишь Владимирское военное училище. В нем по штату было 8 рот (из них 7-я и 8-я роты в мятеже не участвовали; из дислоцировавшихся в здании училища шести рот три (до 400 юнкеров) в мятеже также не участвовали, так как 9 октября половина юнкеров были выпущены в офицеры), 76 строевых офицеров (кроме положенных в роте по штату 4 младших офицеров, в годы войны к ним прикомандировали четырех помощников из окончивших училище прапорщиков) и 1 тыс. юнкеров. Потери последних составили до 200 человек 60; остальные были арестованы, а затем освобождены.

В боях в Москве 27 октября — 1 ноября (9—14 ноября) наиболее активную роль играли Александровское и Алексеевское военные училища, насчитывавшие 2 тыс. юнкеров при 150 строевых офицерах.

Однако в вооруженном выступлении на стороне городской думы и «Комитета общественной безопасности» приняло участие ограниченное число офицеров. Так, к 10 часам утра 27 октября (9 ноября) на плацу Александровского военного училища «собралось несколько сот юнкеров и очень мало офицеров. Среди училищных офицеров оказались подавшие рапорта о болезни, а то и просто не явившиеся без указания причин» 61.

Не оправдались надежды и на присоединение к вооруженному выступлению хотя бы части офицеров из нескольких десятков тысяч, находившихся к этому времени в Москве. «Офицеров откликнулось мало — необходим был приказ от авторитетного возглавления, чтобы поднять эту массу», но генерал А. А. Брусилов отказался стать во главе вооруженного выступления, не проявили в этом отношении инициативу и другие находившиеся в Москве известные военачальники 62.

Что же касается шести московских школ прапорщиков, то в вооруженном выступлении приняли, и то ограниченно, участие лишь юнкера 2-й школы; юнкера же остальных школ, как, например, 6-й, расположенной в Кремле и укомплектованной подпрапорщиками-фронтовиками, объявили «нейтралитет», а юнкера расположенной около Смоленского рынка 4-й школы вообще оставались в своих казармах.

Таким образом, из находившихся в двух столицах нескольких десятков тысяч офицеров против Октябрьской революции сразу же выступили максимум четыре сотни офицеров.

Сразу после побед Октября возникли три главных контрреволюционных очага на окраинах страны — на Дону, в Оренбуржье и Забайкалье. Почти все строевые части Донского, Оренбургского и Забайкальского казачьих войск находились в Действующей армии, некоторые полки — в Петрограде и Москве.

На территории же указанных казачьих войск с началом мировой войны оставалось лишь внутреннее военное и местное управление, в котором было всего 97 офицеров (из них в Донском — 48, Оренбургском — 28 и Забайкальском — 21) 63, не считая состоявших в отставке, раненых и выздоравливавших, находившихся в отпуске и т. д.

Об ограниченном числе строевых офицеров, в частности на Дону, свидетельствует тот факт, что Каледин, начав мятеж 25 октября (7 ноября), сумел выделить для поддержки вооруженного восстания юнкеров в Москве всего бригаду 7-й Донской казачьей дивизии (21-й и 41-й Донские казачьи полки) с 15-й Донской казачьей батареей 64.

Однако, получив известия о подавлении мятежей Керенского—Краснова и юнкерских в столицах, Каледин отменил даже этот свой приказ.

Вооруженные же выступления части оренбургского казачества во главе с войсковым старшиной А. И. Дутовым и отряда забайкальских казаков, возглавляемого есаулом Г. М. Семеновым, как известно, были сравнительно легко пресечены революционными войсками.

Наиболее серьезный очаг контрреволюции возник в начале ноября на Дону, куда из Действующей армии, различных городов (прежде всего Петрограда и Москвы) устремилось значительное число офицеров. Ядро этого офицерства составили изгнанные из Действующей армии и запасных полков корниловцы и другие контрреволюционно настроенные элементы. Они видели выход из создавшегося положения только в установлении военной диктатуры, чтобы «огнем и мечом» подавить в стране революцию. Нельзя, однако, сбрасывать со счетов то, что среди этих офицеров были и такие, которые не принимали активного участия в корниловском мятеже, не изгонялись солдатами из частей и т. д., а оказались на Дону в силу других обстоятельств.

25 октября (7 ноября) Петроградский Военно-революционный комитет издал приказ армейским комитетам и Советам солдатских депутатов, в котором призвал «революционных солдат бдительно следить за поведением командного состава»; офицеры, которые «прямо и открыто» не присоединятся к совершившейся революции, должны были быть «немедленно арестованы, как враги».

Насколько важное значение придавалось выполнению этого приказа, доказывают содержавшиеся в нем требование «немедленно огласить» приказ перед частями «всех родов оружия» и предупреждение, что сокрытие его от солдатских масс расценивается как тягчайшее преступление перед революцией и будет «караться по всей строгости революционного закона» 65.

Присоединиться к Октябрьской революции «прямо и открыто» могли лишь те сравнительно немногочисленные офицеры, которые уже были членами партии большевиков, стояли на ее платформе или хотя бы ей сочувствовали. Подавляющему же большинству генералов и офицеров (особенно кадровых) выполнить это требование было более чем сложно: прежде чем принять решение присоединяться или нет к Октябрьской революции, им необходимо было время для того, чтобы разобраться в создавшейся обстановке.

В результате, чтобы не оказаться в положении арестованных, многие офицеры предпочли бежать на Дон, хотя это и было связано с большими опасностями, так как со стороны органов Советской власти принимались достаточно эффективные и суровые меры, чтобы не допустить сосредоточения сил контрреволюции на Юге России.

В Новочеркасске 2 (15) ноября 1917 г. возникла так называемая «Алексеевская организация» (по имени ее организатора генерала М. В. Алексеева), ставшая ядром Добровольческой армии, создание которой было провозглашено 25 декабря 1917 г. (7 января 1918 г.). Численность ее к 9 февраля 1918 г., когда добровольцы из станицы Ольгинской вышли в свой «1-й Кубанский поход», составляла около 3700 человек, в том числе примерно 2350 офицеров 66. Из этого числа 500 были кадровыми офицерами, в том числе 36 генералов и 242 штаб-офицера (24 из них были офицерами Генерального штаба) и 1848 — офицерами военного времени (не считая капитанов, которые относились к кадровым): штабс-капитанов — 251, поручиков — 394, подпоручиков — 535 и прапорщиков — 668 (в том числе произведенных в этот чин из юнкеров).

Наличие в Добровольческой армии значительного числа офицеров военного времени объясняется тем, что часть этой категории офицеров отнеслись к Октябрьской революции враждебно. Эти офицеры, большинство которых вышли из низов русского общества, за время войны, получив чины и отличия, уже привыкли к власти.

М. Н. Герасимов писал в воспоминаниях: накануне выпуска из 3-й Московской школы прапорщиков (ноябрь 1916 г.) им уже были выданы офицерские гимнастерки «со свежими, для многих такими желанными погонами с одной звездочкой», которая могла стать «путеводной звездой — звездой счастья. Подумать только — большинство из нас — народные учителя, мелкие служащие, небогатые торговцы, зажиточные крестьяне наравне с избранным меньшинством — дворянами, профессорами и адвокатами (а таких немало у нас в школе) и изнеженными сыновьями банковских тузов, крупных фабрикантов и подобных им — станут „ваше благородие". Есть над чем подумать..67

А после производства в офицеры Герасимов писал: «Итак, свершилось. Мы — офицеры... Нужно сознаться, быть офицером все же приятно. Нет-нет да и скосишь глаз на погон. Идущих навстречу солдат мы замечаем еще издали и ревниво следим, как отдают они честь» 68.

Для многих офицеров военного времени, имевших невысокую общеобразовательную и военную подготовку, мечтавших после окончания войны устроиться на хороших должностях, переход от полученной в армии власти к прежнему «ничтожному существованию» казался весьма нежелательным. А в Добровольческой армии они стояли в одном строю не только с кадровыми офицерами, но даже и со штаб-офицерами.

К началу 1918 г. в Добровольческой армии было свыше тысячи юнкеров, студентов, воспитанников кадетских корпусов и гимназистов старших классов, а также 235 рядовых, в том числе 169 солдат, что являлось ярким свидетельством отсутствия у «белого движения» какой-либо поддержки в народе.

В историографии имеет место не совсем, на наш взгляд, правильная точка зрения о том, что офицерство Добровольческой армии с точки зрения его социального происхождения и имущественного положения относилось к помещикам и капиталистам.

Так, Л. М. Спирин, называя Добровольческую армию «буржуазно-помещичьей», пишет, что входившие в нее «люди (автор, видимо, имеет в виду всех добровольцев, не только офицеров.— А. К.) знали, за что они дрались», ибо «они не могли смириться с тем, что рабочие и крестьяне отняли у них и их отцов земли, имения, фабрики, заводы» 69.

К сожалению, автор не указывает, на основании каких материалов он делает столь категорический вывод об имущественном положении офицеров-добровольцев. Поэтому приведем сведения из послужных списков семидесяти одного генерала и офицера — организаторов и видных деятелей Добровольческой армии, участников «1-го Кубанского похода» с указанием их социального происхождения и имущественного положения (см. прил. 1).

Из данных, приведенных в приложении, видно, что к крупным помещикам можно отнести Я. Ф. Гилленшмидта и В. А. Карпова, к средним — Л. М. Ерогина, А. В. Корвин-Круковского; сведения об имущественном положении Е. Г. Булюбаша и Г. М. Гротенгельма отсутствуют; у 64 человек (90%) никакого недвижимого имущества, родового или благоприобретенного, не имелось.

Совершенно очевидно, что имущественное положение у основной части участников «1-го Кубанского похода» — офицеров военного времени, юнкеров, воспитанников кадетских корпусов и гимназистов старших классов было еще более скромным. Включать же в число «добровольцев» следовавших в обозе гражданских лиц (их было 52 человека), и в частности бывшего председателя Временного комитета Государственной думы крупного помещика М. В. Родзянко едва ли правомерно.

Что же касается социального происхождения, то из указанных в приложении 71 человека потомственных дворян по происхождению было 15 (21%), личных дворян — 27 (39%), остальные происходили из мещан, крестьян, были сыновьями мелких чиновников и солдат.

Итак, сделаем попытку подсчитать, какое же количество офицеров встретили Октябрьскую революцию враждебно и сразу же выступили против нее с оружием в руках в основных очагах контрреволюции:

в мятеже Керенского—Краснова — 300 офицеров,
в юнкерском мятеже в Петрограде — не более 150 (из них около 60 — во Владимировском военном училище),
в Москве — не более 250 (из них в Александровском и Алексеевском военных училищах — не более 150),
на Дону, в Оренбуржье и в Забайкалье — не более 400,
в Добровольческой армии (накануне ее выступления в «1-й Кубанский поход») — 2350,

а всего примерно 3,5 тыс. офицеров (при этом мы предположили, что против Советской власти выступило 100% состоявших по штату офицеров, чего, как отмечалось выше, в действительности не было).

Допустим также, что, кроме указанных известных всем очагов контрреволюции, в отдельных частях в Действующей армии и тыловых военных округах также сразу же выступила против Октябрьской революции с оружием в руках половина указанного числа офицеров, т. е. примерно 2 тыс. человек 70.

Таким образом, из 250-тысячного офицерского корпуса сразу же выступили против Октябрьской революции с оружием в руках максимум 5,5 тыс. офицеров (т. е. менее 3% от их общей численности). Даже эти приблизительные данные свидетельствуют о том, что точка зрения о «подавляющем большинстве» российского офицерства, сразу же выступившем с «оружием в руках» против Советской власти, не имеет реальной основы.

Что же касается действительно «подавляющего большинства» офицерского корпуса, то оно, на наш взгляд, не заняло по отношению к Октябрьской революции враждебной позиции, скорее ее можно назвать выжидательной или даже враждебно-выжидательной .

Эта точка зрения основывается прежде всего на том, что при открыто враждебном отношении подавляющего большинства русского офицерства к Октябрьской революции (и тем более, если бы оно сразу же после ее победы оказалось в лагере контрреволюции и с оружием в руках выступило против Советской власти) последней едва ли бы удалось так легко ликвидировать очаги контрреволюции в Петрограде, Москве, на Дону и т. д.

Кроме того, была бы в принципе невозможна служба десятков тысяч бывших офицеров старой армии, в том числе генералов и кадровых офицеров, в Красной Армии, и, следовательно, вообще не могло быть и речи о привлечении командного состава старой армии к военному строительству и защите Советского государства.

Таким образом, уже само по себе существование рассматриваемой нами проблемы (правомерность которой ни у кого не вызывает сомнений), теоретически разработанной В. И. Лениным и блестяще разрешенной под его руководством на практике при защите Советского государства от сил внутренней контрреволюции и международного империализма, является самым убедительным аргументом в пользу несостоятельности точки зрения о враждебности по отношению к Октябрьской революции и Советской власти «подавляющего большинства» офицерского корпуса старой армии.

В советской историографии имеется ряд работ, в которых вопрос слома старой русской армии после Великого Октября исследован с достаточной полнотой 72. Поэтому мы остановимся лишь на важнейшем элементе этого слома — упразднении офицерского корпуса русской армии, т. е. на том вопросе, который имеет непосредственное отношение к рассматриваемой проблеме и который, на наш взгляд, не получил должного отражения в литературе.

Известно, что старая русская армия, несмотря на значительные демократические преобразования, происшедшие в ней после Февральской революции, не могла быть использована для защиты Советской Республики. Будучи организованной, обученной и воспитанной как орудие буржуазно-помещичьего государства и находясь под властью генералитета, поддерживавшего антинародную политику Временного правительства (и в первую очередь по вопросу продолжения войны), старая армия «сохраняла контрреволюционный дух, и враги революции могли использовать какую-то ее часть для борьбы против Советской власти» 73.

Поэтому интересы социалистической революции настоятельно диктовали необходимость слома старой армии, о чем В. И. Ленин писал: «Первой заповедью всякой победоносной революции — Маркс и Энгельс многократно подчеркивали это — было: разбить старую армию, распустить ее, заменить ее новою» 74.

Однако никакой слом армии нельзя было осуществить до проведения в ней полной демократизации, т. е. смещения со всех, прежде всего командных, должностей генералов и офицеров, не признавших власть Совнаркома и Наркомвоена, и замены их выборными начальниками (офицерами, унтер-офицерами и солдатами), поддерживавшими политику Советской власти в армии.

Основные принципы демократизации старой армии и ее важнейший элемент — выборность командного состава были провозглашены уже в первых декретах и постановлениях Советской власти.

Так, постановление II Всероссийского съезда Советов от 26 октября (8 ноября) 1917 г. обязывало создавать во всех армиях временные революционные комитеты, решениям которых обязаны были подчиняться главнокомандующие армиями фронта 75.

А 27 октября (9 ноября) делегатам съезда — представителям от фронтов — были вручены в Смольном мандаты: они уполномочивались образовывать на местах временные революционные комитеты с предоставлением им права отстранять от должности не признающий Советскую власть командный состав, от главнокомандующего армиями фронта до командира взвода, и выбирать новых командиров по усмотрению ВРК . В обращении съезда к казакам подчеркивалось, что врагами революции объявляются «черносотенные генералы: слуги помещиков, слуги Николая кровавого» 77, а в «Декларации прав народов России», опубликованной 2 (15) ноября 1917 г., говорилось, что отныне солдаты раскрепощаются «от власти самодержавных генералов, ибо генералы отныне будут выборными и сменяемыми» 78.

Первым и крупным актом введения в армии выборного начала было решение Совнаркома от 9 (22) ноября 1917 г. о смещении верховного главнокомандующего генерала Духонина «за неповиновение предписаниям» Советского правительства и назначении на этот важнейший в Действующей армии пост прапорщика Н. В. Крыленко 79.

«Уже само по себе назначение младшего офицера на пост верховного (главнокомандующего.— А. К.) взрывало кастовость офицерства и открывало этап массового выдвижения на командные посты» солдат и офицеров, перешедших на сторону революции 80.

Заместителем верховного главнокомандующего был назначен прапорщик А. Ф. Мясников, избранный 20 ноября (3 декабря) главнокомандующим армиями Западного фронта. После этого кампания по проведению выборов нового командного состава в Действующей армии развернулась сначала снизу — в подразделениях (ротах, батальонах) и полках (отдельных частях), а затем в соединениях (дивизии, корпуса) и объединениях (армии, фронты).

В период с 8 (21) ноября 1917 г. по 22 декабря 1917 г. (4 января 1918 г.) был издан ряд документов, юридически закреплявших уже проведенные в основном в армии мероприятия по ее полной демократизации. Поскольку все эти документы имели непосредственное отношение к рассматриваемой проблеме, коротко остановимся на изложенных в них основных положениях.

В опубликованном Наркомвоеном 8(21) ноября 1917 г. проекте «К солдатам революционной армии» уже выдвигались принципы не только выборности командного состава из числа офицеров и солдат, но и уничтожения чинов, титулования, знаков воинского отличия и т. д. 81

***

Из работы канд. военных наук, историка Г.А. Кавтарадзе „Военные специалисты на службе Республики Советов 1917-1920 гг.”. Сноски там же.

Окончание главы следует.

Tags: власть, войска, история, революция, советский
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments