ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Политические на царской каторге

Afficher l'image d'origineОбщественно-политические вопросы не занимали всей нашей жизни.

Политические вопросы были праздником нашей мысли и источником закалки нашей идеологии, и именно эти моменты в условиях каторги являлись самой светлой частью нашей каторжной жизни; большую же часть нашего бесконечного времени съедали повседневные каторжные будни.

Будничные дни каторги монотонны, длинны и до одури однообразны.

Тяжесть однообразия усугублялась еще и тем, что камеры нашего разряда пользовались прогулкой только 30 минут в сутки, а двадцать три с половиной часа заключенные сидят в камерах: в маленьких, как четырнадцатая, по 35 человек, а в больших до восьмидесяти, и сидели по пять, по десять, по двенадцать лет.

И каторжный режим с его убийственными буднями в течение двух-трех лет убил бы в человеке все, что в нем есть живого и человеческого, если бы человек своей волей, своим упорством или иным способом не разрушал этого режима.

Наши царские каторжные и крепостные режимы были весьма разнообразны только потому, что неукротимая революционная воля политических не допускала осуществления единого для всех каторжных тюрем, режима.

Шлиссельбургская крепость отличалась тем, что там без излишнего шума нарушителей морили в сырых карцерах, в изоляторах, по закону пороли, лишали горячей пищи, а когда на почве этих «европеизированных» мер вспыхивали бунты заключенных строптивых казнили, а часть высылали в другие централы.

Орловская каторга не была подвержена европеизации и справлялась с нарушителями режима по-своему, по-«расейски». Там нарушителя просто били, били рукоятками тяжелых тюремных револьверов, били головой об стену, поднимали за руки и ноги и били об пол. Если после этих побоев человек сходил с ума, считалось, что нарушитель усмирен; если нарушитель был упорен, его били систематически, пока не забивали до смерти, если ему по случаю разгрузки тюрьмы не посчастливилось полуживым уйти в другой централ.

Николаевская тюрьма отличалась тем, что каторжан сажали в полутемной комнате рядами друг против друга и давали им теребить старые морские канаты - это «щипать пеньку». При этом запрещалось разговаривать. Нарушителей тащили в карцер с цементным полом, снимали обувь и одежду, оставляли их там на сутки, а иногда на двое, смотря по «строптивости». Люди после таких мер становились калеками и их отправляли в другие тюрьмы. Там били меньше, чем в Орле.

Керченская каторга отличалась тем, что там не били, а по «закону» пороли розгами и пороли массами, строптивых держали в изоляторах.

Режим был нарушен и в Александровском централе, но здесь он нарушался не в кровавых схватках революционеров с тюремщиками, а путем взаимных уступок.

Начальник централа, умный и хитрый, не желавший нарушать своего покоя обостренной борьбой с политическими, установил свои отношения с политическими на базе взаимных уступок.

В каждой каторжной тюрьме различными способами политическая каторга нарушала или, вернее, разрушала единообразие каторжного режима. Поэтому характер жизни политической каторги не носил на себе печати «мертвого дома»: это были очаги упорной кровавой политической борьбы уже в условиях плена, Александровский централ был исключением.

Будни Александровского централа протекали так: чуть брезжит утро, открывается железная дверь камеры, дежурный надзиратель командует:

- Встать на поверку!

Гремя кандалами, сползаем с нар и выстраиваемся по два ряда возле нар. Надзиратель старший или помощник молча пересчитывает и молча же уходит. Начинается день каторги. Выносятся параши, выметаются камеры, проветриваются от прокисшего за ночь воздуха. Приносят кипяток, пьют чай, у кого остался со вчерашнего дня кусок хлеба, пьет с хлебом, а у кого нет - пьет чай впустую. Иногда выдают хлеб рано и его приносят вместе с кипятком, тогда все пьют с хлебом, а кое-кто даже с сахаром.

Разные категории каторжан по-разному проводят каторжный день.

Испытуемые - это каторжане первого разряда, отбывающие кандальные сроки. Их берут на работы редко, когда нехватает рук и то на особо тяжелые работы. Поэтому эта категория каторжан всегда находится в камерах под замкам.

Исправляющиеся - это каторжане второго разряда, окончившие испытуемые сроки и без кандалов. Они, окончив утренний чай, идут в мастерские, на дворовые работы, на пекарню, в баню, прачечную и на внетюремные работы.

Вольная команда - это уже исправившиеся и доканчивают свои сроки вне тюрьмы, живут в особых бараках.

Главную тяжесть тюремного режима испытывали на себе испытуемые. Для них каторжный день являлся бесконечно длинным: поверка, чай, уборка, прогулка, обед-баланда, послеобеденный чай, «ужин»,.вечерняя поверка, сон. Это элементы, неизменные час в час, минута в минуту, изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Цитаделью, за которой мы скрывались от монотонности каторжной жизни, была библиотека. Библиотека складывалась из книг, приносимых политическими, за период существования политической каторги, начиная с революции пятого года. Кроме того издательства через третьих лиц присылали в централ все новинки научной литературы, которая приносилась в тюрьму нелегально. Была и нелегальная литература, которая вплеталась в религиозные или патриотические книги и таким образом скрывалась от зоркого глаза жандармской агентуры. Новые книги обычно в общий каталог не вносились, а хранились конспиративно среди книг библиотеки и выдавались только членам коллектива. Делалось это потому, что на каторге разрешалось иметь только старые книги и журналы, новые же издания запрещались.

По договоренности с начальником централа заведывание библиотекой было передано политическим, что дало возможность поставить библиотеку на должную высоту.

Библиотека была не только нашим спасением, но и основной нашей теоретической закалкой. Коллектив имел значительное количество интеллигенции, имевшей высшее и среднее образование, в большинстве своем входившей в партию эсеров. Наша большевистская группа имела довольно крупного, теоретически подобранного большевика-интеллигента, естественника т. Тохчогло (подпольная кличка Емельян).

Из интеллигенции нашей камеры составился кружок преподавателей по социально-политическим наукам и по математическим. Образовались кружки по алгебре и геометрии, по высшей математике, по политической экономии и естествознанию. По последним вел беседы т. Тохчогло, по математическим наукам руководил инженер Лагунов. Группами и одиночками занимались языками, философией, некоторые увлекались беллетристикой.

Утренняя часть дня протекала главным образом в этих занятиях, прерывавшихся на короткие тридцатиминутные прогулки. После обеда большинство спало час, а иные два. Скудная пища обессиливала, и люди, даже ничего не делая, физически уставали, сваливались на свои постели и засыпали. Некоторые сидели за письмами или играли в шахматы, искусно сделанные из хлеба.

Был у нас в четырнадцатой камере свой летописец - Третьяков Сергей, рабочий Путиловского завода, получивший каторгу за участие в экспроприации ряда сберегательных касс, произведенной по постановлению совета безработных в 1905 г. или в 1906 г. Все арестованные впоследствии были приговорены к смертной казни и благодаря еще слабой политической сознательности многие подали прошение о помиловании, в числе их и Третьяков. Своего поступка Третьяков не простил себе: когда коллектив, учтя все обстоятельства его политического падения, извинил его поступок и предложил ему быть полноправным членом коллектива, он ответил:

- Вы мне можете простить, но сам себе я этого никогда не прощу. Буду по-прежнему вместе с вами бороться и, если нужно, умру, но полноправным революционером себя не буду считать...

Так и остался он у нас в коллективе гостем за все время пребывания его на каторге.

Сережа, как все звали его, был неутомимым летописцем не только нашей камеры, но и летописцем всей александровской каторги. Он вписывал в свои объемистые тетради все малейшие события изо дня в день. Описывал всех более или менее интересных типов каторги, состояние погоды, мелкие и крупные перемены в составе администрации. Все, что привлекало его внимание, заносилось мелким убористым почерком в его тетради. К сожалению, след Сережи после каторги я потерял. Третьяков был веселый и весьма подвижной, любил чистоту и всегда ругался за малейшее ее нарушение. Своей хозяйственной суетой и ворчливостью он вносил в нашу жизнь постоянную шумность шутливого и веселого характера.

Учеба и чтение обычно заканчивались в первой половине дня. После обеда и отдыха происходил «галдеж», то есть всякий мог делать, что ему хотелось. Это, были часы, когда рождались споры не только общественно-политические, но и бытовые, вытекающие из личных взаимоотношений. Были и ссоры, но это была уже низшая ступень наших будней и возникали они не особенно часто. После вечерней поверки обычно заслушивали получаемые с воли новости или читали газетные вырезки, и в эти же часы главным образом велись политические дискуссии.

После свистка «спать»... Часть укладывалась в постель, а часть сидела над книгами, читала, изучала языки или писала. К одиннадцати часам каторга уже погружалась в мертвую тишину, изредка нарушаемую обрывистым звяканьем цепей или стоном спящих.

Так протекала наша будничная жизнь внутри нашей четырнадцатой камеры. Иное положение было в других камерах коллектива. Там будни окрашивались работой в мастерских, в библиотеке и на внетюремных работах. Поэтому учеба и чтение занимали менее значительное место в жизни этих камер.

Библиотека александровской каторга играла огромную роль не только -в смысле политического и идеологического воспитания политических на каторге, но играла и политическую роль места, где политическая каторга имела возможность связываться хотя и не прочными политическими нитями с волей. Вся местная «интеллигенция», имеющая то или иное отношение к обслуживанию централа, пользовалась библиотекой. Поп, его дочери, учитель, врач, фельдшера, офицеры гарнизона, их жены. С этой публикой наши библиотекари установили личные отношения, стараясь использовать их для получения книг, которые не всегда пропускались тюремной цензурой. Через эту же публику иногда проникали различные известия, которые не всегда проникали в печать.

Цензором сначала был поп, но он настолько был занят своими делами, что совершенно не занимался этим делом, пропуская их почти без цензуры. Потом цензуру поручили одному из помощников начальника централа Квятковскому. Этот тюремный чин, как это не вязалось с его профессией, сам крайне любил книгу, но большей частью с внешней стороны - его привлекали книги красивые, в хороших переплетах, с изящными иллюстрациями, и вот это-то свойство нашего цензора мы и использовали. Когда мы выписывали книги для себя, то мы просили непременно вкладывать одну-две книги для цензора, чтобы смягчить его цензорское сердце, а смягчалось оно чрезвычайно легко и просто: цензор получал предназначенные для него книги, а на остальные клал разрешительный штамп, почти не просматривая.

Таким путем нам удавалось протаскивать в тюремную библиотеку книги, бывшие под запретом даже на воле, но, получив такие книги, мы должны были быть осторожны в хранении их в тюрьме. В общий каталог такие книги не заносились, а был у нас так называемый отдел «точка», в котором и были записаны книги такого криминального содержания, при чем и в этот отдел они заносились не под своим настоящим названием, Чтобы замаскировать книги, мы часто первые листы заменяли другими, более подходящими для тюремных условий.

Это замаскированное дало возможность нашим книгам запрещенного для тюрьмы содержания благополучно существовать вплоть до революции, причем наша библиотека несколько раз подвергалась тщательному просмотру со стороны иркутских жандармов и тюремной инспекции.

Библиотека являлась местом нашей связи и с вольной командой, где заканчивающие свои сроки политические жили вне тюремных условий и имели тесную связь с легальным и подпольным политическим миром.

Поэтому попытки тюремной администрации изгнать политических из библиотеки натыкались на энергичное сопротивление всего коллектива. Однажды, не помню то какой причине, администрация отстранила политических от библиотеки и поставила уголовных. Переговоры не давали никаких результатов, тогда решено было отказаться от работ в мастерских, что было равносильно их закрытию. Только благодаря этому нажиму администрация вновь допустила политических в библиотеку.

Библиотека своим существованием и организацией была обязана своему бессменному заведующему Павлу Никитичу Фабричному, имевшему бессрочную каторгу за убийство командира батальона, он любовно и терпеливо собирал библиотеку и установил в ней образцовый порядок пользования, ревниво оберегал книги от расхищения и порчи, что в условиях каторга было не легким делом. Уголовные уничтожали большое количество хороших книг, особенно имевших хорошую толстую бумагу. Из них уголовные делали карты. Настоящие карты проникали в каторжные тюрьмы весьма редко, поэтому в уголовных камерах имелись специалисты по фабрикации карт. Вот эти-то специалисты и были вредителями книг: они уничтожали книги из хорошей бумаги, переделывая их на карты, а если всю книгу уничтожить было нельзя, вырывали листы из середины, делая книгу непригодной к чтению.

Фабричному удалось договориться с уголовными о том, что для карт он им будет отпускать духовные книги, а они обязываются недуховные книги возвращать в целости: Этим путем удавалось сохранять хорошую книгу от порчи.

Библиотека в 1914-1915 гг. содержала в себе до восьми с половиной тысяч томов. До трех тысяч было беллетристики, свыше трех тысяч книг научного содержания и свыше тысячи экземпляров периодических журналов, старых и новых.

Библиотека была фундаментом, на котором базировалась культурная жизнь в пределах режима каторги, поэтому коллектив боролся за нее и принимал все меры, чтобы удержать ее в своих руках.

Учеба в четырнадцатой камере проходила довольно организованно, в камере разрешили иметь классную доску, которая все время дневной учебы пестрела алгебраическими и математическими формулами. Математик Лагунов, невысокого роста, сутулый, близорукий, с сильными очками на толстом, как картошка, и красном носу, с куском мела в руке, объяснял запутанные математические формулы, бородатые ученики, плохо или даже ничего не понимая, таращили на них глаза.

- Это так просто... - обычно заканчивал Лагунов свои лекции.

Бородатые слушатели лекции по математике с большим трудом проникали в ее тайны и поздними вечерами, корпя над заданными формулами, с тоской отчаяния всматривались в них усталыми глазами и самым откровенным образом издавали тяжелые вздохи; все же, кряхтя и вздыхая, одолевали непривычными мозгами путаницу математических формул. Наиболее успешно по этой трудной лестнице поднимался семинарист-попович Потехин. В течение полутора-двух лет он догнал своего учителя и вступал с ним уже в математические дискуссии. Часто можно было видеть две фигуры, сидящие на скамейке перед доской, с перепачканными мелом носами и с недоумением глядящие на доску, заполненную цифрами, запятыми и знаками равенства, - это учитель и ученик зашли в математический тупик и раздумывают, как из него выбраться.

Я занимался математикой с таким увлечением, что она меня и во сне не покидала: так сидишь дня три-четыре над заданной формулой, грызешь ее, грызешь, во рту горько станет и голова свинцом наливается. Ляжешь спать и во сне продолжаешь ее решать, спишь и кажется вот-вот решил, сердце от радости прыгает, проснешься, сейчас же к тетради, сидишь, думаешь, думаешь, нет, не выходит и опять с тоской лезешь под холодное одеяло: «Ах, ты мать-математика... Ты ли меня, я ли тебя...» И озлившись, с головой завертываешься в одеяло и усталый засыпаешь.

Тохчогло занимался учебой неохотно. Прочел две-три лекции по естествознанию и социологии, иногда беседовал. Лагунов был ученый, углублялся в науку больше, чем в политику. Тохчогло напротив был фигурой политической и весьма активной: его стихия была политика, классовая борьба, революция; в преподавание он впрягался неохотно. Он часто, и горячо дискутировал с Лагуновым по Авенариусу, философия которого являлась настолько сложной и неудобопонимаемой, что кроме Тохчогло и Лагунова никто не решался нырнуть в ее дебри. Тохчогло, резко осуждая оппортунистическую политику старостата, принимал горячее участие в борьбе с его политикой.

В январе происходили перевыборы камерных старост и представителей в коллективный старостат. При перевыборах представителей в старостат, руководящий орган коллектива, всегда происходила ожесточенная партийная борьба, и эсеры с меньшевиками, составлявшие большинство в коллективе, всегда проходили в старостат. На этот раз победа также осталась за ними: из четырнадцатой камеры представителем был избран эсер Файнберг. Камерным старостой большинством был избран я.

Обязанности камерного старосты были весьма разнообразны. Правда, обязанности и авторитетные права старосты всегда достаточно подкреплялись постановлениями всей камеры, все же было трудно и подчас щекотливо: водворение товарищеского порядка в камере, деление микроскопических мясных порций, наблюдение за камерными дежурными, за очередями уборщиков и целый ворох других мелких кропотливых дел. Староста также принимал участие в регулировании финансовых и других материальных вопросов коллектива. К вопросам, связанным с администрацией, камерные старосты отношения не имели - это входило в функции представителей.

Самой щекотливой обязанностью старосты была дележка мясных порций. Вареного мяса в лучшие дни приходилось от 5 до 6 золотников на человека; если принять во внимание, что 50% населения камеры никакого пособия с воли не получало, то значение этих голодных мясных крох для каторжан было весьма велико. Нужно было обладать весьма острым зрением, чтобы порции получались равные.

Когда староста занимался этой операцией, то человека три обязательно стояли около него и делали свои замечания:

- Ты вон туда прибавь, видишь, какая маленькая... вот у этой ни капельки жирка нет.

Староста обычно авторитетно заявлял:

- Знаю сам, что нужно... не мешай... - И не торопясь, продолжал свою операцию.

Когда все порции были нарезаны и прокорректированы добровольными наблюдателями, староста отходил от стола, окидывал критическим взглядом свою работу и, когда удостоверялся, что работа проделана удовлетворительно, громко объявлял:

- Забирай мясо!

Некоторые поспешно, кое-кто выдерживая, некоторые безразлично разбирали «порции». Нетерпеливые сразу же его съедали, более выдержанные клали мясо в свои миски и ждали обеда. Разливание обеда также лежало на обязанности старосты, но он это дело поручал кому-либо из сокамерников. Обед каторжан трех видов: щи из кислой капусты, но так как мясо было ниже третьего сорта и к тому же его было весьма мало, то получались не щи, а вода с кислой капустой. «Суп» из гречневой крупы, тоже вместо супа получалась грязноватая жижица. Самым лучшим обедом был горох. Когда приносили ушат гороха, все оживлялись. Староста торжественно снимал ковшом плавающих сверху зеленых гороховых червей, выбрасывай их в помойное ведро, потом тщательно разбалтывал гороховую жидкость и разливал ее по мискам.

Гастрономы, знающие толк в горохе, приготовляли его согласно своим вкусам: они растирали его, отделяли шелуху, нарезали мелко лук и посыпали его в растертый горох, потом со смаком поедали приготовленное таким образом «тонкое кушанье». Любители острых кушаний клали в горох мелко нарезанный чеснок и круто посыпали перцем. Менее искушенные в тонкой гастрономии недолюбливали горох, не заслуженно называли его «шрапнелью».

Казенный обед изредка пополнялся посылками от подпольного красного креста, но такие праздники были очень редки, потому что средства красных крестов были весьма скудны, а нуждающихся в тюрьмах, каторге и ссылке были десятки тысяч.

Немного лучше питалась наша «мастеровщина»: им был усилен паек, и, кроме того, на заработке они имели возможности подкрепляться за счет продуктов тюремной лавки. Более сносно жили «богачи», которые получали регулярную помощь с воли от родных или от друзей.

Плохое качество обедов еще больше ухудшалось потому, что на кухне долго хозяйничали уголовные. Был из уголовных кухонный староста, повара тоже были уголовные; они входили в сделки с поставщиками, экономом и надзирателями, за взятки принимая плохого качества продукты. Если принять во внимание, что для каторжан полагались продукты третьего сорта, то можно себе представить, какие продукты получала каторга благодаря мошенническим сделкам кухонного старосты и поставщиков. Кроме того повара и кухонный староста обычно были связаны с головкой уголовной шпаны, которую снабжали за определенную мзду и этим еще более ухудшали скудную пищу. На этой почве между политическими и кухонной уголовщиной происходили столкновения и ссоры. Наконец, политические потребовали, чтобы на кухню был допущен староста от политических. Администрация долго упиралась, но постоянные указания политических на злоупотребления на кухне воздействовали на начальника, и он согласился допустить назначение кухонного старосты от политических.

Был у нас в коллективе матрос Колоколов, коренастый с окладистой, черной бородой, весьма энергичный и огромной силы. В централе он сидел уже много лет и не один раз давал себя чувствовать задиравшей его шпане, потому они его не трогали и боялись. Его коллектив и выдвинул на должность кухонного старосты.

Появление Колоколова на кухне вызвало переполох среди уголовной головки, начались разговоры и угрозы,

- Пусть попробует помешать нашим, «перо» под ребра получит.

Колоколов однако угроз шпаны не боялся, он умело их устранил с кухни: присмотревшись, кто из поваров связан со шпаной, он каждому из них по отдельности дал «дружеский» совет «смыться» с кухни.

- Знаешь что, браток, уходи-ка ты с кухни-то, поработал и довольно.

- А что ты тут за начальство... в бога-богородицу мать...

Попробовали ершиться уголовники, но Колоколов надвигался на протестовавшего своей широкой фигурой, подносил к его носу свой огромный кулак и уже более убедительно советовал:

- Иди, иди, дружок, а то унесут...

Таких советов шпана выдержать не могла, и один за одним все уголовные повара «добровольно» покинули кухню, а Колоколов укомплектовал кухню из политических и солдатских камер.

Так коллектив завоевал возможность контролировать кухню. С назначением Колоколова обеды наши значительно улучшились. Так как приемка продуктов лежала на обязанности старосты, Колоколов сейчас же предъявил все кондиционные требования к поставщику. Первое время поставщик принужден был эти требования выполнять, потому что староста отказался от приема продуктов плохого качества, эконом (помощник начальника) попытался одобрить продукты, но староста отказался их принять. Колоколову предстояло побороть укоренившиеся традиции «сделок» с поставщиками, которые давали доход и эконому.

Настойчивые требования Колоколова при приеме продуктов вывели из себя поставщика и эконома, и они решили с ним разделаться.

Однажды через открытые окна камеры мы услыхали на. дворе шум. Колоколов кого-то награждая своим матросским цветистым жаргоном, а трое надзирателей волокли его по двору. На наш вопрос, в чем дело, он крикнул нам:

- В карцер гады ведут, гнилое мясо отказался принять...

Мы подняли сильный шум. Прибежал дежурный надзиратель.

- Тише, тише, в чем дело, чего шумите?

- Начальника давай!

- Зачем вам начальника, в чем дело?..

- Давай начальника, не разговаривай, а то сейчас окна полетят!

Надзиратель бросился к сигнальному звонку. На шум четырнадцатой прибежал коллективный староста, испуганный, бледный:

- Товарищи, в чем дело, что случилось?

- Колоколова выручай, в карцер тащат.

Староста бросился в контору. Выяснилось, что Колоколов отказался принять тухлое мясо.

Дежурный помощник начальника одобрил тухлое мясо и предложил Колок-олову принять его, но Колоколов отказался. Тогда помощник прикрикнул на него.

- Я приказываю тебе мясо принять!

Колоколов возмутился вызывающим наскоком помощника и его грубым «ты».

- Во-первых, не тычь, заявляю вам, что эту тухлятину я не приму. Если оно по вашему пригодно к употреблению, так и употребляйте его себе на здоровье, а я его не приму.

Помощник рассвирепел и стал настаивать, чтобы мясо было принято, но Колоколов наотрез отказался. Тогда он приказал надзирателям увести старосту в карцер за неисполнение приказаний помощника.

Староста коллектива пытался уговорить начальника освободить Колоколова, но начальник отказал, указывая, что он не может подрывать авторитета своих помощников, и Колоколов должен отсидеть свой срок. Он даже потребовал, чтобы мы выдвинули на кухню другого старосту. Однако коллектив не пошел на это, и борьба перешла на принципиальную почву.

Запросили все политические камеры. Все решили за Колоколова драться, не останавливаясь перед столкновением с администрацией. Постановили бросить работу в мастерских, получился большой конфликт. Задержка выполнения договорных заказов грозила неустойками. Этот аргумент был настолько убедительным, что начальник, не вступая в дальнейшие переговоры, распорядился Колоколова выпустить,

Этот конфликт привел к тому, что начальство перестало вмешиваться в дела приема продуктов от поставщика, и наше положение на кухне окончательно упорядочилось. Мастерские централа были хорошо оборудованы: имелись станки токарные, металлообрабатывающие и деревообрабатывающие. Имелись слесарно-механические, столярные, швейные и сапожные мастерские. Все они выполняли договорные заказы учреждений города Иркутска и железной дороги. В коллективе было свыше ста рабочих, из них большинство квалифицированных, разных профессий, с преобладанием металлистов. Солдаты, матросы из крестьян и крестьяне-аграрники также составляли солидную группу - свыше пятидесяти человек. Эта последняя группа преимущественно состояла из столяров и плотников. Вот эти две группы и держали в своих руках всю мастерскую. В сапожной и в швейной в большинстве работали уголовные и то главным образом случайные, а не профессиональные преступники. Благодаря такому положению мастерские оказывались исключительно под влиянием коллектива политических.

Мастерские приносили некоторый доход казне, приносили еще больший доход администрации и поэтому-то администрация ими интересовалась и стремилась их улучшить и расширить. Вот почему в конфликте с кухонным старостой, когда мастерские бросили работу, администрация быстро пошла на уступки.

Кроме общих мастерских в руках коллектива находилась еще и художественная мастерская. Эту мастерскую и организовали политические, где производили разного рода художественные изделия: делали художественные рамки, шкатулки, выжигали по дереву, занимались живописью и т. д.

Художественная мастерская находилась в жилом корпусе, в нашем коридоре, и под нее была отведена одна камера. Эта мастерская служила своего рода клубом, куда стекались все новости и слухи, оттуда они уже разносились по всем камерам.

Рабочие в мастерских работали с 7 часов утра до 5 часов вечера, работали сдельно, а потому усиленно. На каторге даже усиленная сдельная работа давала мизерный заработок. Рабочий получал только десять процентов установленной ставки, девяносто процентов шло в казну. Усиленная сдельная нагрузка утомляла рабочих до того, что, придя с работы, едва поужинавши, ложились спать, не было охоты и энергии заняться серьезным чтением или учебой. Поэтому работавшие в мастерских политически значительно отставали, и поэтому естественно в политических вопросах четырнадцатая камера шла впереди.

Будни четырнадцатой камеры нарушались мелкими камерными событиями, вносящими некоторое разнообразие в монотонно-размеренную жизнь камеры, иногда нарушающими и часы занятий. Идут занятия, в камере тишина. Сережа Третьяков скрипит пером по своей толстой тетради, временами останавливается и глубоко задумывается.

Проминский лежит на животе, положив локти на подоконник, мечтательно смотрит в окно. Лагунов мизинцем чешет себе лысину, он опять попал в математическое затруднение. Анархист Гуревич силится понять Ницше. Кое-кто лежит на спине и мечтает. Из-за решетчатой двери доносится глухой шум, смесь голосов и цепей. Проминсюий поворачивает голову к Третьякову.

- Сережа, а Сережа... - Третьяков молчит. Проминский не отстает. - Сережа... Се...

- Ну, что ты пристал, как банный лист?..

- Тоска... Сережа... бесталанный ты... сколько бумага извел...

Третьяков момент смотрит на Проминского, потом вскакивает, со злостью бросает свою тетрадь в угол.

- И сволота же ты, лях проклятый. Не ты ли тот талант, которого у нас нехватает. - Тишина нарушается. Головы поднимаются от тетрадей и книг, математики повертываются спинами к доске. Сережа бурей начинает летать по камере. Задели больное место.

- Нестор преподобный, не мечись, «талан» расплескаешь, - отозвался Гуревич.

- А ты сиди, наседка, болтуна высидишь. - Гуревич действительно был вроде наседки. Он привязал платком себе подмышку яйцо и поставил себе задачей высидеть таким образом цыпленка. Нужно было обладать большим спокойствием, чтобы вынести те издевательские остроты, которым он подвергался со своей затеей.

Сережа ловко воспользовался репликой Гуревича и перевел внимание камеры на больное место Гуревича, на ожидаемого цыпленка.

- Товарищ Гуревич, скажи, пожалуйста, когда родишь? - Это с серьезной миной обратился к Гуревичу грузин Татрадзе.

- Что вы так вашу... моему яйцу спокою не даете...

- Болтун он у тебя, наверное.

- Если болтун, то в отца, - подсказывает кто-то.

Гуревич не выдерживает, соскакивает с нар. А Сережа уже опять сидит за своим дневником, готовый записать событие.

- Ты, товарищ Гуревич, не волнуйся, - серьезно обратился к нему Тохчогло, - неврастеник может выйти. Гуревич не выдержал. Лицо налилось кровью, он выхватил из подмышки яйцо, размахнулся и запустил им в стену.

Все от неожиданности сразу затихли, потом бросились к стене и стали внимательно рассматривать прилипшую к стене жижицу. Цыпленка не обнаружили.

- Болтун! - и вся камера разразилась смехом... А Гуревич лежал, уткнувшись лицом в подушку, и молча переживал свою трагедию.

Камера часто острила, насмешничала, однако длительного издевательства не допускала. Все проходило быстро и забывалось.

Сидели у нас в четырнадцатой несколько украинцев разных партий: аграрники, анархисты и спилка. Самостийники были - не подступись! Прислали им из Харькова книгу ультранационалистического характера. Это был перевод «Энеиды» на украинском языке и начиналась эта книга так: «Эней був парубок моторный...»

И к великому конфузу все герои «Энеиды» помещены в иллюстрациях в широких украинских штанах, с оселедецами на головах, а героини в расшитых по-украински юбках, фартуках, рубашках и с бусами на шеях. Эней был в богатых чоботах, в широких штанах и в роскошной свитке. Покою не давали украинцам с этой «Энеидои» даже в дискуссиях о ней им напоминали. Требовали украинцы, чтобы уничтожили ее, но, кажется, удалось ее сохранить,

Мелкие эпизоды каторжных будней нарушались иногда крупными событиями жуткого характера. Однажды поздней ночью, когда централ был погружен в глубокий сон, когда тюремная стража, притаившись по темным углам тюрьмы, чутко вслушивалась, не доверяя сонной тишине каторги, мы были разбужены глухими выстрелами. Все вскочили и тревожно прислушивались; вот еще раздалось несколько выстрелов. Бух... бух... бух..

- Стреляют здесь, в тюрьме, - проговорил кто-то тревожно...

Вдруг с шумом в наш коридор ввалилась толпа надзирателей, подошла к одной из уголовных камер. Громко звякнул замок, открыли с грохотом дверь...

- Стр-р-ройся! Ну, живо, живо! - гремел угрожающий голос старшего надзирателя.

Из камеры несся сильный шум кандалов, публика торопливо слезала с нар.

- Один, два, три... четыре... Где твоя пара?

- Не знаю... - слышался в ответ тихий голос.

- Пять... шесть... тоже нету... Девять... десять... одиннадцать... Шесть человек нехватает... Ишь, сволочи, где прорезали... А в других камерах?

- Там все в порядке, господин старший.

- Ложись по местам!

Опять шум кандалов. Толпа надзирателей, громко разговаривая, вывалилась из коридора. Дежурный обходил все камеры, отовсюду слышались обращенные к нему шопотливые вопросы. Надзиратель что-то отвечал... Когда он подошел к нашей камере, спросили его, что произошло.

- Побег шпана удумала, да не удалось.

- А где стреляли?

- На чердаке перехватили... Там и перестреляли их. Потолок прорезали и хотели через чердак... Там их и перехватили... - Надзиратель ушел.

По-видимому, провокатор выдал... иначе как бы они могли перехватить.

Хотя побег устроили и уголовные, все однако были разочарованы, что побег не удался. Побег был актом победы над неволей, и бежавший всегда вызывал к себе сочувствие всей каторги, все равно был ли он политическим или уголовным. Успеху побега вся каторга радовалась, и переживала досаду, когда побег не удавался...

***

Отрывок из книги революционера П. Никифорова „Муравьи революции”. Обратите внимание на фамилию автора и название книги. Да, ещё, - Пётр Михайлович был послом СССР в... Монголии.

Tags: история, литература, народ, революция, царизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments