ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Красный след

XVIII

Но вернемся к стихотворению Твардовского. Когда он говорит, что до победного мига пространство берега было предельно близко к реальному пространству (эти пространства разделял только лист учетный), а после победы расстояние между этими пространствами увеличилось, он же не говорит, что берег и его обитатели испарились.

Он говорит, что они отдалились от реального физического пространства. Он говорит: «И, кроясь дымкой, он уходит вдаль, Заполненный товарищами берег». Но он же вдаль уходит, этот берег, не испаряется, — значит, где-то на этом отплывшем от реального пространства острове живут те, кто пожертвовал собой.

В случае стихотворения Твардовского — как бы только ради жизни на земле, что, согласитесь, совсем не мало. А в нашем случае — ради того огромного великого спасительного огня, который, в том числе, и спас жизнь на Земле.

Если в России, где загорелся этот огонь, не осталось и следа от огромной пролитой ради этого огня жертвенной крови, если эту кровь перестали слышать, то берег начинает гибнуть, потому что с ним никто не общается, никто не перевозит, образно говоря, грузы через этот мост и не возвращается за новыми грузами. Эта катастрофа берега, неминуемо потом превращающаяся в катастрофу земного мира, значима сама по себе.

Я понимаю, как рискованно договаривать до конца, но я договорю. Одно дело — всё время бороться за улучшение реального мира. Это благородная задача, но тонко чувствующие люди понимают, особенно после перестройки, что реальный материальный мир можно сделать лучше, но он всё равно будет плох. Но если из этого реального мира должна поступать, образно говоря, гуманитарная помощь в мир, именуемый берегом, то это резко повышает ценность реального мира. А если этот реальный мир является малой гирей на чаше колеблющихся весов борьбы между предельным мраком и предельным светом, то ценность реального мира еще больше повышается. Это не упование на то, что меня спасут. Это — воля к самоспасению, спасению мертвых и предельному спасению. И тут всё зависит от тебя. Вот формула метафизики войны. Она же — красная метафизика.

Хорошо, когда пишут на машинах «Спасибо деду за победу!». Но это необходимое очень сильно отличается от достаточного. А достаточным является хотя бы след от пролитой крови, если уж не удалось спасти саму эту кровь — то бишь великий проект и великую страну.

А значит, наличие того следа пролитой крови, который остался в этом зале и тем самым является единственным оставшимся следом, значимо и с метафизической точки зрения. Храня и развивая это наследие, мы спасаем след, а значит, мост между нами и берегом, а значит, и сам тот берег. Такова метафизическая сторона вопроса.

XIX

О стратегической и политической стороне вопроса я уже говорил и повторю чуть позже еще раз. Но если нет метафизического слагаемого, то все остальные теряют существенную часть своего смысла и своей энергетики.

И раз уж разговор зашел о смысле и энергетике, то я еще раз вынужден обсудить отличие метафизического смысла и метафизической энергетики от религиозного смысла и религиозной энергетики, а значит, и отличие метафизики от религии.

Помните, когда в самом начале, выступая с лекциями «Сути времени», я вдруг заговорил о тьме над бездной, она же — предвечная тьма, то начался дикий вой псевдоправославных, упрекавших меня в том, что я искажаю Книгу Бытия. Я даже не стал тогда развернуто отвечать и объяснять, что они наезжают не на меня, а на самых выдающихся библеистов, подробно обсуждавших, что такое бездна, то есть «тэхом».

Теперь я пишу об этом в книге «Судьба гуманизма в XXI столетии», потому что те, кому я адресую эту книгу, за прошедшие годы сохранили любопытство, но добавили к нему определенную образованность.

То же самое с метафизикой. Перед революцией 1917 года в Российской империи шла полемика между позитивистами и метафизиками. В чем была суть полемики?

В том, что позитивисты считали, что реален только трехмерный мир, в котором мы живем.

А метафизики считали, что этот трехмерный мир — как комната с форточкой, ведущей в четвертое измерение. И что эту форточку можно открыть, в нее можно заглянуть. Метафизики могли по-разному понимать, что за форточкой. Они не обязательно должны были быть классически религиозными людьми, но они знали, что есть форточка.

Обычно говорится, что все так называемые белые были метафизиками, а все так называемые красные были позитивистами. Это категорически не так. Начав лекции «Суть времени» с разговора о красной метафизике и сразу же получив в ответ разного рода возмущения, я даже изумился, потому что мне было совершенно ясно, что нельзя отдать метафизику белым и черным. Это политически ошибочно. Но это и исторически лживо, потому что красная метафизика была внутри советского проекта и в 20-е годы, когда она чуть ли не преобладала в живописи, поэзии, прозе, музыке, и впоследствии. Это же очевидно. Так как же это можно отдать? И разве непонятно, что воют по поводу метафизичности «Сути времени» именно потому, что хотят растоптать именно красную метафизику, боятся не красного вообще, а красной метафизики, причем боятся до колик? Что, Петров-Водкин — это не красная метафизика в живописи? Но ведь не он один представляет собой красную метафизику, ее представителей много. И всю эту красную метафизику надо собирать, представлять на выставках и концертах, иначе нельзя говорить о полноценном советском наследии. А уж красном — тем более. (Рис. 11–12)

Александр Блок — и не он один — это красная метафизика в поэзии. Маяковский — это тоже красная метафизика. А Твардовский — разве не метафизика?

Это касается всех видов искусства, более того, это касается всех видов науки, всех видов религии. Если открытие форточки является целью искусства, то это искусство — метафизично, а если оно хочет разместить человека в доме без форточки, то оно носит позитивистский характер.

То же самое с наукой и, представьте себе, с религией. Одно дело — обрядоверие и ритуалистика, а другое дело — открытие форточек.

XX

Придя к власти, большевики занялись массой практических вопросов. Их предыдущий опыт, традиции революционной антирелигиозности и антицерковности, колоссальная занятость конкретной политикой и конкретным переустройством жизни, а также преодолением элементарной разрухи — всё это препятствовало развитию метафизического начала в том накаленном марксистском веровании, которое было взято на вооружение большевистскими революционерами и которое после взятия власти следовало превратить в мировоззренческий фундамент новой государственности и нового общественно-политического строя.

Да, в марксизме был неявный, но достаточный метафизический заряд, который мог быть при желании востребован.

Да, Ленин, что-то чувствуя, на свой манер болея и волоча на себе страшный воз практических дел, нащупывал метафизический потенциал новой идеологии, пытаясь использовать для этого близкую к марксизму философию Гегеля, которая, в отличие от марксизма, детально прорабатывала высшие смыслы, связанные с государственностью.

Да, можно было добавить к тому марксизму, который освоили большевики, метафизику того же богостроительства, идеи русских революционных смыслоискателей — таких, как русский космист Николай Федоров или русский создатель теории систем Александр Богданов.

Да, были интересные богостроительские наработки у Максима Горького и Анатолия Луначарского.

Но ввести всё это сразу в марксистскую большевистскую доктрину, занимаясь при этом практической деятельностью, опираясь на почти безграмотные массы и среднеграмотный большевистский низовой актив, было фактически невозможно. Да никто и не рассматривал это как первоочередную задачу.

Но если в самом марксистском веровании никто после прихода к власти большевиков не развивал красную метафизику активно и преследуя цели, которые можно назвать собственно властными, то в чуть более широком круге общественно важных смыслов красная метафизика развивалась достаточно бурно и при прямом содействии победивших большевиков. Она развивалась всё тем же Богдановым при поддержке Луначарского, да и не только его, в Пролеткульте. И никакая критика со стороны Ленина не тормозила этого развития. Она развивалась в культуре. Мы уже обсуждали красную метафизическую живопись, красную метафизическую литературу (поэзию и прозу). Можно обсудить красное метафизическое кино или театр, хореографию или скульптуру, красную метафизическую архитектуру и многое другое. Одним словом, в 20-е, да и 30-е годы XX века большевики, не развивая метафизически свой базовый мироустроительный культ, он же — марксизм, позволяли — по-разному в 20-е и 30-е годы, но позволяли — метафизически развиваться периферии этого культа, она же — культура. А это имело решающее значение с точки зрения обеспечения определенной нагретости общества, которое в его большевистском советском варианте могло или творить чудеса в нагретом состоянии или разлагаться в остывшем состоянии.

Великая Отечественная война и борьба с послевоенной разрухой позволяли обеспечивать относительную нагретость общества без активного дополнительного задействования какого-либо метафизического горючего.

Проблема губительного остывания общества в слабой степени осознавалась в конце сталинского периода, когда суровость и аскетизм сдерживали то разложенчество, которое рождает любое остывание мощного нагретого хоть светского, хоть любого другого культа.

Хрущев занялся десталинизацией и так называемым возвратом к ленинизму. Это позволило на какое-то время даже дополнительно согреть красный культ, он же — советский марксизм-ленинизм, хотя и чудовищно, фактически непоправимо травмировало красное общественное сознание.

А вот дальше произошло самое страшное. Именно тогда, когда остывание краеугольного мировоззренческого культа, он же — Красный проект, стало совсем очевидно, почему-то — по причинам особой тупости или предательства — стали яростно заколачивать все метафизические форточки, через которые в позднесоветское бытие могла втекать спасительная для него энергия, совместимая с изначальной природой этого бытия.

Причем в большей или меньшей степени поощрялось втекание в бытие всех других метафизических энергий, кроме красной. То есть фактически красная метафизика и напрямую задавливалась, и косвенно вытеснялась.

В результате так называемая брежневская эпоха стала, по сути своей, эпохой накопления той деструктивности, которая обернулась крахом СССР и коммунистического проекта. Эту эпоху иногда называют эпохой застоя. Впрочем, застойной эту эпоху назвали тогда, когда она уже кончилась и наступила горбачевская «перестройка». Помню, как при мне одна пожилая женщина-колхозница, всхлипывая, говорила после просмотра какой-то перестроечной передачи: «Мы работали-работали, работали-работали, теперь оказывается, что это какой-то застой». При Брежневе эпоху, названную потом застоем, именовали развитым социализмом. Это новое название нужно было для того, чтобы смягчить фактическое признание нереализованности обещаний XXII съезда КПСС, на котором было сказано, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

XXII съезд КПСС проходил с 17 по 31 октября 1961 года в Москве, в Кремлевском Дворце съездов. На съезде была принята Третья программа КПСС. Утвержденный съездом текст программы завершала знаменитая фраза: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!»Выступавший на съезде Никита Сергеевич Хрущев заявил, что коммунизм будет построен в СССР к 1980 году.

31 октября, в последний день XXII съезда, с докладом по проекту Третьей программы КПСС выступил Первый секретарь ЦК КПСС, председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущев. Он не просто сделал от лица партии клятвенное заявление о построении коммунизма еще при жизни нынешнего поколения советских людей. Он озвучил программные тезисы, наполняющие это обещание конкретным содержанием и задающие конкретные сроки построения коммунизма. Конкретно было сказано:

«В ближайшее десятилетие (1961–1970 годы) Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма, превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма — США; значительно поднимется материальное благосостояние и культурно-технический уровень трудящихся, всем будет обеспечен материальный достаток; все колхозы и совхозы превратятся в высокопроизводительные и высокодоходные хозяйства; в основном будут удовлетворены потребности советских людей в благоустроенных жилищах; исчезнет тяжелый физический труд; СССР станет страной самого короткого рабочего дня.

В итоге второго десятилетия (1971–1980 годы) будет создана материально-техническая база коммунизма, обеспечивающая изобилие материальных и культурных благ для всего населения; советское общество вплотную подойдет к осуществлению принципа распределения по потребностям, произойдет постепенный переход к единой общенародной собственности. Таким образом, в СССР будет в основном построено коммунистическое общество. Полностью построение коммунистического общества завершится в последующий период».

Итак, не Хрущевым лично, а этой самой КПСС на ее съезде было сказано, что к 1980 году в СССР будет в основном построено коммунистическое общество. Одновременно с этим заявлением было принято решение о выносе тела Сталина из Мавзолея и о последовательной десталинизации, включая переименование городов (в том числе и Сталинграда), снос памятников Сталину и так далее.

Среди голосовавших за построение коммунизма были члены Политбюро. Брежнев, Косыгин и все остальные голосовали за то, что коммунизм будет построен к 1980 году. При этом никто не удосужился сказать, что такое коммунизм, то есть что именно будет построено в основных чертах.

Затем, осудив культ личности Сталина, осудили еще и культ личности Хрущева. Хрущева сняли 14 октября 1964 года.

21 декабря 1966 года в газете «Правда» была опубликована статья Федора Михайловича Бурлацкого (рис. 13). Для собравшихся в этом зале фамилия Бурлацкий уже почти ничего не значит, но для меня эта фамилия олицетворяет собой номенклатурное двурушничество. Потому что Федор Бурлацкий уже в 50-е годы работал в международном отделе журнала «Коммунист», который был высшим номенклатурно-коммунистическим изданием советской эпохи. В 1958 году Бурлацкий стал одним из соавторов учебника марксизма-ленинизма, написанного под руководством учителя Юрия Владимировича Андропова — Отто Вильгельмовича Куусинена. С 1960 года Бурлацкий работал в отделе ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран. Руководителем этого отдела с 1957 по 1967 год был Юрий Владимирович Андропов (рис. 14).

Бурлацкий в этом отделе руководил группой консультантов. Он являлся одним из авторов хрущевского «Морального кодекса строителя коммунизма». Он же выдвинул концепцию «развитого социализма». Он успел побывать в застойные годы заведующим кафедрой марксистско-ленинской философии в Институте общественных наук при ЦК КПСС. То есть Бурлацкий — это наимахровейший номенклатурный советский интеллектуал, который при Горбачеве начал свирепо разрушать всё то, в сооружении чего активно участвовал в предшествующий период. В итоге он стал профессором Колумбийского, Гарвардского и Оксфордского университетов. Успел воспеть не только Горбачева, но и Ельцина, и Путина. И в 2014 году упокоился на Троекуровском кладбище.

Миф о гонениях на Бурлацкого в эпоху застоя анекдотичен. Заведующий кафедрой марксистско-ленинской философии в ключевом институте КПСС — это гонения? При этом все понимали, что главным покровителем Бурлацкого является Андропов, что Бурлацкий перекочевал из ЦК КПСС, где руководителем был Андропов, в консультационные группы КГБ СССР, которые Андропов возглавил, уйдя с поста заведующего тем отделом ЦК, в котором работал Бурлацкий. Вот какие люди разрушали Советский Союз. Вот еще одна крохотная деталь в позорной истории этого разрушения, осуществленного самой же номенклатурой, самой же элитой и так далее. Вот что теперь приходится искупать.

Но вернемся к развитому социализму, который неожиданно, с помощью мошеннического приема, тихой сапой оказался помещен на место обещанного советским людям всё той же партией коммунизма.

О нем впервые заговорил в газете «Правда» Бурлацкий 21 декабря 1966 года. Еще раз хочу подчеркнуть, что выступить с таким заходом в главной партийной газете можно было только по высочайшему поручению, будучи сверхдоверенным лицом, плотью от плоти системы.

В 1967 году на торжественном заседании по случаю 50-летия годовщины Великой Октябрьской социалистической революции Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев выступил с речью, в которой сказал, что в СССР уже построено развитое социалистическое общество. Затем об этом же было сказано в решениях XXIV съезда КПСС, состоявшегося ранней весной 1971 года. Было заявлено о повышении эффективности общественного производства и т. п. Никто официально не снял цели построения социализма, хотя все понимали, что партия фактически осуществляет шулерский прием, проводя ревизию своих же решений. Если при Хрущеве было ясно сказано хотя бы о том, что и в какие сроки надо построить, то в эпоху развитого коммунизма было сказано, в чем мы живем и что совершенствуем. Но ничего не было сказано о том, что строим. Целевой характер был отменен. Мы не стремимся к какой-то цели, мы живем сами и даем жить другим.

Сказанное мной не значит, что в эпоху развитого социализма не было крупных достижений. Их было очень много: мы достигли ядерного паритета, повысили уровень жизни. Одно перечисление реальных завоеваний развитого социализма могло бы занять и пять, и десять минут.

Но, окончательно разорвав с проектными целями, этот самый развитой социализм стал накопителем самой разнообразной деструкции. Энергия открепилась от целей, которые даже не были аннулированы, ибо решение XXII съезда КПСС о построении коммунизма к 1980 году никто не отменил. Эти решения были не отменены, а походя выкинуты на политическую помойку. Про них просто забыли, что абсолютно недопустимо в случае, если речь идет о решающих, доведенных до широчайших масс через телевидение, радио и печать, всячески прославляемых решениях высшего партийного органа. Который, по тогдашней Конституции, является еще и фактическим высшим органом государственной власти.

Но чем же столь недопустимым образом подменили эти решения? А ничем! Развитой социализм мы уже как бы построили. Теперь мы его будем бесконечно долго совершенствовать. А коммунизм, который неизвестно что собой означает, будем поминать время от времени, желательно нечасто и без какой-либо стратегической конкретизации. А о своем решении — общем, а не хрущевском — построить коммунизм именно к 1980 году — просто забываем.

И с равнодушием слушали, как над этим глумятся, распевая песню Юлия Кима «Разговор циников и скептиков»:

— Ну как у нас по линии генлинии?
— Всё то же направление — в лоб!
— Ну как у нас по части спецчасти?
— Всё то же управление — стоп!
— А как же вы тогда живете-можете?
А что же вы тогда жуете-гложете?
— А вашими ж молитвами,
Все так же, как всегда ж:
Тише едешь — дальше будешь,
Не обманешь — не продашь!
Было пятьдесят шесть,
Стало шестьдесят пять,
Во, и боле — ничего!
Как умели драть шерсть,
Так и будем шерсть драть,
Цифры переставилися, только и всего!

— А как у нас по курсу искусства?
— Рады стараться, Боже ЦК храни!
— На что же вы стараетесь-равняетесь?
— Только на «Правду», кроме нее ни-ни!
— А чем же вы тогда живете-дышите?
А что же вы тогда поете-пишете?
— А вашими ж молитвами,
Все так же, как всегда ж:
Тише едешь — дальше будешь,
Не обманешь — не продашь!

— А как у нас по линии марксизма?
— Ленин — гений, Сталин — покамест нет!
— А как у нас по части коммунизма?
— До него осталось пятнадцать лет!
— А ну как если к сроку не построите,
То чем же вы народ-то успокоите?
— А вашими молитвами
Все так же, как всегда ж:
Тише едешь — дальше будешь,
Не обманешь — не продашь!
Было пятьдесят шесть,
Стало шестьдесят пять,
Во, и боле — ничего!
Как умели драть шерсть,
Так и будем шерсть драть,
Цифры переставилися, только и всего!

Эти песни распевали не только отпетые враги СССР и коммунизма. Их пели под гитару, собираясь на вечеринки, их пели у походных костров, на песенных слетах, их слушали, специально собираясь для этого и, собравшись, включали магнитофоны.

И что на это надо было ответить тем, кому не нравилась эта песня, которую распевали, конечно же, не на заводах и фабриках? Там просто сплевывали и матерились. Но, не желая преувеличивать аудиторию, которая с удовольствием слушала подобные песни, должен констатировать, что их с удовольствием слушали во всех городах страны, где существовали неформальные интеллигентские, да и не только интеллигентские тусовки. А они существовали отнюдь не только в Москве, Ленинграде и Новосибирске. Хотя, как известно, достаточно столичных массовых недовольств для того, чтобы запустить деструктивный процесс. Ну так его и запустили!

Но дело даже не в том, кто и что запустил. А в том, что любой исторический проект (такой, как советский Красный проект) существует, пока есть цель.

Дело в том, что к этой цели — к ней и только к ней — образно говоря, прикреплены огромные энергии.

Дело в том, что когда цель исчезает и тем более ее убирают по-воровски, тихой сапой, эти энергии открепляются, но не исчезают. Закон сохранения энергии действует неумолимо, и это касается, конечно же, и энергии общественной, социальной. А значит, эти сгустки энергии начинают прикрепляться к каким-то новым целевым векторам, целевым стержням, центрам целеполагания.

В самом деле, коммунизм перестает быть внятной целью, а внятная цель нужна. И что же? По большому счету, с этого момента целью становится капитализм. Помимо прочего, пока коммунизм не построили, но собираемся построить, нельзя сопоставлять капитализм и переходный период к чему-то, именуемому коммунизмом. Притом, что именно таким переходным периодом является любой социализм, в том числе и развитой. Потому что можно сказать: «Подождите, когда построим коммунизм, тогда и сравним его как наше блестящее достижение с вашим убогим капитализмом. А до тех пор подождем со сравнениями, потому что нельзя сравнивать нечто строящееся с чем-то, что уже построено».

Но если ты перестаешь говорить о строительстве чего-то, то есть о проекте, имеющем, как всякий проект, характер здания, строящегося по определенному плану и сдаваемого к определенному сроку, — то надо переходить от проектного модуса бытия (он же — бытие как реализуемая утопия) к так называемой органике (живем себе и живем, понемножку жизнь улучшаем, радуемся ей, как говорил герой Чехова, женимся, старимся, говорим свою чепуху, несем на кладбище своих покойников).

Перейти из проективного модуса бытия (как там у Евтушенко? «И кулаком прораб грозил кому-то: «А все-таки мы выстроим Коммуну!»... Понимаете? Именно выстроим) к органическому бытию по принципу «живем себе ни шатко ни валко» всегда очень непросто. А в России, которая всегда тяготится этим «ни шатко ни валко», и особенно — в СССР, где очень сильно запали на возможность проективного утопического бытия, это особенно непросто. И уж как минимум это не происходит само самой, по умолчанию, тихой сапой. Нужно было быть тупицами или мерзавцами, чтобы вообще осуществить такой переход, да еще и вдобавок осуществить его тихой сапой без честного разговора с обществом.

Период развитого социалистического мухлежа с неявной отменой коммунистических ориентиров продолжался и после 1980 года, то есть года, когда был обещан коммунизм. Он продолжался тем самым в условиях, когда нельзя было не сказать: «Вы нам наврали про коммунизм в 1980 году, и боитесь это признать».

XXI

Чем-то надо было компенсировать такое фиаско. Его компенсировали разными способами. С одной стороны, предложив некий вариант советского потребительства, советского мещанства, советской сытости. С другой стороны, апеллируя к советской гордости вообще и в первую очередь — к великой победе над фашизмом в 1945 году.

Именно при Брежневе, при этом самом развитом социализме родилась соответствующая песенная культура и соответствующая культура праздников. Мне скажут, что и сейчас есть некий ренессанс «победолюбия», которое наши враги называют «победобесием». Но сейчас это «победолюбие» является органической реакцией побежденного, проигравшего народа, стремящегося за что-то зацепиться. Формально всё очень напоминает годы развитого социализма с их победительным официозом и одновременной расслабленностью. Но по существу речь, конечно, идет о другом.

Нет великой сверхдержавы с колоссальной подконтрольной периферией, потеряны базовые территории, нет ценностей, за которые воевали тогда, нет тогдашнего братства народов. Но есть стремление за всё это как-то зацепиться, потому что не зацепишься — упадешь в пропасть полного бессмыслия. Так что куда именно двинется сегодняшнее победолюбие — еще неизвестно. А тогдашнее «победолюбие», гораздо более официальное и безлюбое, но одновременно гораздо более оправданное величием страны, двигалось туда же, куда и все остальные сферы позднесоветской жизни. Оно двигалось в сторону полного закупоривания всех советских красных метафизических форточек. Оно двигалось в сторону «деметафизации» жизни, «деметафизации» идеологии, «деметафизации» уклада. А значит, и в сторону расторжения сущностной связи народа с этим укладом.

Это сопровождалось лихорадочными попытками разных слоев общества зацепиться за любую метафизичность. Здесь я вспомню исламскую, индуистскую, да хоть бы и сатанинскую, лишь бы метафизичность. Одни цеплялись за несовместимые с красными советскими смыслами виды метафизичности, другие превращали потребительство в метафизику, третьи — просто впадали в безэнергийность, ступор, отупление, культ алкоголя и робкого примитивного разврата, превратившегося в эпоху перестройки в нечто очень буйное и совсем уж скотоподобное. Но не было бы такого превращения, если бы не застойная «деметафизация» всей провозглашаемой и утверждаемой как бы советской жизни.

XXII

Сегодня многое воспринимается с позиций контркультуры и является попыткой хоть как-то зацепиться за советские смыслы. В силу этого я не имею никакого желания огульно отрицать, например, официозную позднесоветскую песенную классику. Но чуткое ухо не могло не уловить разницы между великой песней «Священная война» и песней «День Победы».

В празднование Победы начали вкрадываться сусальность, сентиментальность, помпезность, неискренность, деметафизичность, антимобилизационность и специфическая пацифистская нота. В ядерную эпоху нельзя призывать к прямой лобовой милитаристской направленности культуры. Но были и песни Высоцкого с их мечтой о бое и борьбе, с их противопоставлением людей сражающихся — «книжным детям, не знавшим битв», изнывающим от мелких своих катастроф. Для Высоцкого даже книжным этим детям «кружит голову запах борьбы», даже они, «не знавшие войн, За воинственный клич принимавшие вой», пытаются постичь

Тайну слова «приказ», положенье границ,
Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

Одно дело — официальный призыв благодарить за то, что дали возможность жить мирно, наслаждаясь покоем, размеренностью, нарастающей сытостью, домашним уютом, хорошо бы еще сопровождаемым выездами за границу и большим изобилием шмоток. А другое дело — надрыв Высоцкого с призывами «постараться ладони у мертвых разжать и оружье принять из натруженных рук». С его альтернативным успокоению пафосом: «Испытай, кто ты — трус иль избранник судьбы, И попробуй на вкус настоящей борьбы».

Высоцкий призывал прорубать путь отцовским мечом и испытывать в жарком бою, что почем. Поколение слушало, восхищалось, сжимало кулаки и с комком в горле спрашивало: «Куда мы этот путь прорубаем, и кто нам предлагает — трам-та-ра-рам — его прорубать? Нас призывают к успокоению, а про подвиг говорят настолько дежурно и неискренне, что нас тошнит от каждого их фальшивого слова. Тем более что сами они представляют собой нечто диаметрально противоположное подвигу и борьбе».

Так деметафизичность, усиливаясь внутри позднесоветского бытия, еще сохранявшего некое успокоенное величие, становилась раковой опухолью, обрекавшей советское общество и советское государство на скорый неминуемый крах. Эту опухоль не лечили, ей помогали обрести летальный характер. Ну так она его и обрела!

А что такое деметафизация постсоветского бытия? Это по определению демонтаж моста, соединяющего это, здешнее, бытие с тем берегом. Одновременно с разрушением СССР и советского общественно-политического устройства этот мост разрушили почти полностью.

И то, что сейчас чуткие люди могут уловить в этом зале, — это тончайшая ниточка, связывающая берег с тем, что я называю красным следом.

Я с прискорбием, а не с пафосом утверждаю, что весь этот след, если под ним подразумевать наличие мало-мальски сплоченной, живой и дееспособной структуры, умещается в этом зале. Ощутите трагичность этого обстоятельства, меру катастрофизма бытия и меру своей ответственности.

***

Из доклада на Летней школе движения «Суть времени». Александровское, 11 июля 2016 года

Tags: Горбачёв, Европа, КПРФ, КПСС, Кургинян, СССР, Суть времени, капитализм, коммунисты, метафизика, проект, смысл, советский, социализм, человек
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments