ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Category:

Эйнштейн: „Чем грязнее нация, тем она выносливее”

...Старшему сыну Эйнштейна Гансу Альберту было 12 лет, когда его мать Милева перенесла нервный срыв после того, как отец в 1916 году потребовал развода.

Антагонизм между отцом и сыном не исчезал. Сестра Миле- вы Зорка Марич тоже страдала тяжелым психическим заболеванием.

Ганс Альберт был очень похож на своего отца, но он никогда ничего не рассказывал об отце, помимо профессиональных тем, говорил только о музыке.

Один из его приятелей, который ходил с Гансом Альбертом на яхте, отмечал, что попутчику разрешалось повторить одну и ту же ошибку не более двух раз, после чего Ганс Альберт взрывался и обрушивал на провинившегося шквал негодования и упреков.

Младший сын Эдуард так и не смог оправиться от перенесенной в период учебы в университете психологической травмы. «Непосредственным поводом для нервного срыва послужила несчастная любовь: в соответствии с семейными традициями Эдуард увлекся особой, которая была старше его»[2].

Эдуард интенсивно лечился, но все глубже погружался в безумие, умер он в 1965 году в Цюрихе, всеми забытый. В момент просветления сын написал отцу, что тот его предал и испортил ему жизнь. Он заявлял, что ненавидит его.

Муж младшей дочери Эльзы писал про свою тещу: «Ее материнский инстинкт граничил с ненормальностью, он заставлял ее вмешиваться во все, что касалось ее дочерей».

Ниже будет рассказано об общении Эйнштейна с Фрейдом, но «не искал, по всей видимости, Эйнштейн совета Фрейда по поводу Эдуарда... Фактически у обоих собеседников сыновья страдали психической болезнью. Фрейд описывал своего сына инженера Оливера как необычайно одаренного человека с безупречным характером — до того момента, когда «невроз одолел его, оголив это дерево в цвету».


Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Читаем статью М.Коврова «Ландау и другие»[11]. Интересно, что Фрейда с Эйнштейном, в частности, сближала ненависть к семье Адлеров: Фридрих Адлер — сын Альфреда — посмел выступить против теории относительности, а его отец — против фрейдизма.

Между Эйнштейном и Фридрихом Адлером существовало и еще одно противоречие: Эйнштейн был убежденным сионистом, в то время как «Фридрих Адлер в 1949 году писал, что он и его отец (один из основателей марксистской партии в Австрии) всегда считали полную ассимиляцию евреев и желательной и возможной. Даже зверства Гитлера не поколебали его уверенности в том, что еврейский национализм порождает реакционные тенденции...»[ 12].

Но между Эйнштейном и Фрейдом такого противоречия не существовало. Фрейд писал: «Если вы не воспитываете своего сына евреем, вы лишаете его силы, которая не может быть заменена ничем»; «Мы, евреи, сохранили наше единство благодаря идеям, и именно благодаря им мы и выжили»; «Священная Книга и изучение Священной Книги — вот что сплачивало воедино этот распыленный по свету народ»[\Ъ], [14].

Отметим, что одной из таких основополагающих идей, о которых говорил Фрейд, и явилась теория относительности, заслуги в создании которой приписываются исключи - тельно одному лишь «еврейскому святому»Альберту Эйнштейну.

В 1936 г. Эйнштейн пишет Фрейду, поздравляя того с восьмидесятилетием, что рад счастливой возможности выразить одному из величайших учителей свои уважение и благодарность.

«До самого последнего времени я мог только чув- ствовать умозрительную мощь вашего хода мыслей, — пишет Эйнштейн, — но не был в состоянии составить определенное мнение о том, сколько он содержит истины. Недавно, однако, мне удалось узнать о нескольких случаях, не столь важных самих по себе, но исключающих, по-моему, всякую иную интерпретацию, кроме той, что дается теорией подавления. То, что я натолкнулся на них, чрезвычайно меня обрадовало; всегда радостно, когда большая и прекрасная концепция оказывается совпадающей с реальностью».

Что такое Фрейд, хорошо известно: «Два вида первичных позывов: Эрос и садизм»; «Цель всякой жизни есть смерть»; «Массы никогда не знали жажды истины. Они требуют иллюзий, без которых не могут жить. Ирреальное для них всегда имеет приоритет над реальным, нереальное влияет на них почти так же сильно, как реальное. Массы имеют явную тенденцию не видеть между ними разницы»; «В 1912 г. я принял предположение Дарвина, что первобытной формой человеческого общества была орда».

Выше были приведены слова Эйнштейна из его личного письма к Фрейду, но по данным Картера и Хайфилда, Эйнштейн говорил своему сыну Эдуарду, что читал работы Фрейда, но не обратился в его веру, считая его методы сомнительными и не вполне корректными. Видимо, зная о таком двойственном отношении к себе со стороны Эйнштейна, в 1936 году Фрейд ему написал: «Я знаю, что вы высказывали мне свое восхищение только из вежливости и очень немногие из моих тезисов кажутся вам убедительными».

Таким образом, об отношениях между Эйнштейном и Фрейдом хорошо сказано в анекдоте: Абрамович в синагоге назвал Рабиновича сволочью. Раввин сказал Рабиновичу: «Ты должен извиниться перед Абрамовичем». После этого Абрамович постучал в дверь Рабиновича и спросил: «Петров здесь живет?»«Нет», — был ответ. «Извините», — сказал Абрамович. Узнав об этом, раввин сказал: «Так не годится, ты обозвал Рабиновича в синагоге и там же должен сказать:«Рабинович не сволочь! Извините!»

После этого Абрамович пришел в синагогу и сказал : «Рабинович не сволочь? Извините!», а на возражения раввина ответил: «Слова ваши, а музыка моя!»

Здесь необходимо напомнить, что в списке «Сто великих евреев» Фрейд занимает четвертое место, сразу за Эйнштейном.

В 1921 году Лондонский университет объявил о начале цикла лекций о пяти великих ученых : физике Эйнштейне, каббалисте Бен-Маймониде, философе Спинозе, мистике Фило. Фрейд в этом списке был пятым. Его выдвинули на Нобелевскую премию за открытия в области психиатрии.

Но получил премию коллега Фрейда Вагнер-Яуреггу за метод лечения паралича путем резкого повышения тем - пературы тела. Фрейд заявил, что Лондонский университет оказал ему большую честь, поставив рядом с Эйнштейном, а сама премия его не волнует. «Причем этому парню было намного легче, — добавлял Фрейд, — за ним стоял длинный ряд предшественников, начиная с Ньютона, в то время как мне пришлось в одиночку пробираться через джунгли...»

Добавим, что в еврейской академической среде широкое распространение получил портрет Фрейда, где его профиль образован выгнувшейся обнаженной женской фигурой.

Известно, что первая встреча Эйнштейна с Фрейдом состоялась в Берлине, когда Фрейду было семьдесят лет, он был после операций по поводу рака неба, но это не помешало Фрейду сказать: «Эйнштейн столько же понимает в психологии, сколько я — в физике».

«Эйнштейн не воспользовался шансом услышать от Фрейда объяснение, почему орды людей, неспособных к пониманию его идей, угрожали тому тихому размышлению, которого он жаждал, и старались помешать его работе, буквально охотясь за ним.»
«Кто тут сумасшедший: он или я?»
задавался вопросом Эйнштейн. Отметим, вполне закономерным вопросом!

Об одном толковании своего сна в духе Фрейда Эйнштейн говорил: «В Берлине работал профессор по фамилии Рюде, которого я ненавидел и который ненавидел меня. Как-то утром я услышал, что он умер, и, встретив группу коллег, рассказал им эту новость следующим образом: Говорят, что каждый человек делает за свою жизнь одно доброе дело, и Рюде не составляет исключения — он умер!»[4].

На следующую ночь Эйнштейну приснился сон, будто бы он увидел Рюде живым и очень обрадовался этому, после чего он сделал вывод, что сон освободил его от чувства вины за сделанное, мягко говоря, злое замечание.

Эйнштейн обменивался идеями с Фрейдом по поводу готовящейся декларации Лиги Наций по вопросу о мире во всем мире, но Фрейд считал этот обмен мнениями занятием утомительным и бесплодным, саркастически заметив, что не ожидает получить за это дело Нобелевскую премию мира.

«Я — ЕВРЕЙСКИЙ СВЯТОЙ»

Однажды сын спросил Эйнштейна, почему он не на научном конгрессе, а на сионистском. Ответ был таков: я Потому что я — еврейский святой»
.

Известно, что идеологической основой сионизма является иудаизм. Сионистские убеждения «святого» «возникли не на пустом месте. Эйнштейн с ранних лет прекрасно знал, судьбу какого народа он разделяет. Когда в 1901 году еще молодым человеком он думал о преподавательской работе, то писал, что, по его убеждению, антисемитизм, распространенный в немецкоязычных странах, окажется для него одним из основных препятствий» (выделено мной. — В.Б.).

В детстве Эйнштейн так проникся религией, что отказывался есть свинину, а в одиннадцать лет слагал гимны Господу и пел их на улице. В письме 1920 года он пишет, что школа была достаточно либеральной и, как еврей, он не подвергался никакой дискриминации со стороны учителей. Потом он скажет, что до конца осознал свою принад - лежность к евреям только после Первой мировой войны, когда его вовлекли в сионистское движение.

Тогда его вовлекли в движение, то есть, сделав известным, стремились эту известность максимально использовать. Но вся предыдущая его деятельность характеризовалась неизменной сионистской поддержкой всех его Действий, вовремя направляемыми к нему евреями или своевременно полученными рекомендациями.


Тема антисемитизма пронизывает всю жизнь Эйнштейна. Что примечательно: если еврей получает на экзаменах такие же оценки, как и не еврей, и оба не поступают, допустим, в высшее учебное заведение, то считается, что не еврей не поступил по причине собственной дурости, а еврей — по причине антисемитизма. То же самое и при приеме на работу.

Рассказывают анекдот: один еврей встретил другого — косого и кривого, не выговаривающего половину букв алфавита, идущего с конкурса телевизионных ведущих, и спросил, почему того не приняли. Ответ был простой: «Потому, что евъей!»

По-видимому, уже в начальной школе Эйнштейн «впервые столкнулся с антисемитизмом, брызги антисемитизма ранили Эйнштейна не потому, что он был их жертвой, а потому, что они противоречили уже поселившимся в его сознании идеалам разума и справедливости. Во всяком случае, они не вызывали у Эйнштейна (ни в то время, ни позже) чувства национальной обособленности; напротив, они вкладывали в его душу зародыши интернациональной солидарности людей, преданных этим идеалам»[Ъ] (выделено мной. — В.Б.).

Эта интернациональная солидарность и развивалась у Эйнштейна в течение всей жизни и называлась просто — сионизм. В «Карманной еврейской энциклопедии» отмечается: «.Антисемиты искажают значение и смысл сионизма, клеветнически пытаясь представить его как всемирный заговор евреев против человечества».

Характерный штрих — гений писал: «Командный героизм, пути оглупления, отвратительный дух национализма — как я ненавижу все это» (выделено мной. — в.5.). И еще одно высказывание о национализме: «Национализм — разновидность детской болезни: это корь человечества».

Национализм Эйнштейн ненавидел тогда, когда речь шла о нееврейском национализме. Но вот что он писал о еврейском национализме: «Именно национализм ставит целью не власть, но благородство и цельность; если б мы не жили среди нетерпимого, узколобого и дикого люда, я был бы первым, кто отверг бы принцип национализма во имя идеи о едином человечестве».

Следовательно, еврейский национализм — это защита от всего остального человечества, от «нетерпимого, узколобого и дикого люда», или, как выразился один со - временный еврей: «Поступай с людьми так, как эти сволочи поступают с тобой».

В словах Эйнштейна четко просматривается «двойной стандарт», двойственный подход к одному и тому же явлению, характерный для иудаизма, или, другими словами: «Что позволено еврею, недопустимо для гоя».

Вот характерный пример проявления у Эйнштейна еврейского национализма: польский еврей Леопольд Ин- фельд, обратившийся за помощью к нему, написал: '«Эйнштейн внимательно слушал. — Я охотно написал бы вам рекомендательное письмо в прусское министерство просвещения, но это ни к чему не приведет. — Почему? — Потому что я дал уже очень много рекомендаций. — Потом добавил тише, с усмешкой: — Они антисемиты. —

Он на минутку задумался, шагая взад-вперед по комнате. — То, что вы физик, упрощает дело. Я напишу несколько слов профессору Планку; его рекомендация значит больше, чем моя. Так будет лучше всего! — ...Наконец он нашел бумагу и набросал несколько слов. Он сделал это, не зная, имею ли я хоть какое-нибудь представление о физике»
(выделено мной. — В.Б.).

Это, конечно, яркий пример проявления интернационализма и борьбы за чистоту науки!

Добавим, что, по свидетельству Йоханнеса Виккерта, который свою диссертацию посвятил Эйнштейну, «многие студенты и ученые, особенно те, кому пришлось выехать из Германии «в связи с еврейским происхождением», стали обращаться к нему за советом и помощью. Эйнштейн, несмотря на замкнутый характер его жизни, все же был открыт и доступен для людей, ищущих поддержки. Рассказывают, что, когда в Институте Рентгена открылись вакансии и было множество желающих на место, почти каждый из соискателей предъявлял рекомендацию от Эйнштейна»[8].

Интересная история была связана с «Филиппом Гальсманом, двадцатидвухлетним евреем, отбывавшим десятилетний срок заключения в австрийской тюрьме за убийство отца. Вся его семья была уверена в невиновности Филиппа, а сестра — подросток Люба написала Эйнштейну, что единственной причиной вынесения приговора был антисемитизм, преобладающий в стране. Эйнштейн не сомневался, что австрийские присяжные вполне могли послать невинного еврея в тюрьму; ведь австрийцы принадлежали к числу наиболее рьяных антисемитов в Европе»[4].

На судебную машину Австрии было оказано колоссальное сионистское давление, к делу был привлечен и Фрейд, после чего Гальсману срок заключения был сокращен до двух лет, и он был выпущен из тюрьмы с обязательством навсегда покинуть Австрию.

П. Картер и Р. Хайфилд, описывая эпизод отказа Адлера от профессорской должности в пользу Эйнштейна, отмечают, что будущие факультетские коллеги отметили свойственные Эйнштейну «.неприятные качества», столь распространенные среди евреев. По их мнению, к таким свойствам относились «назойливость, наглость и торгашеское отношение к академическим должно - стям». К счастью для него, сотрудники факультета все же сочли «недостойным превращать бытовой антисемитизм в кадровую политику» (выделено мной. — В.Б.).

В период работы Эйнштейна в Праге его биографы отмечают, что антисемитизм был давно распространен среди чехов и он с Милевой не мог вписаться в общество этого многонационального города.

В действительности же Милева «не имела желания «вписываться» в круг профессорских жен... потому, что они не скрывали своего пренебрежительного отно - шения к славянским народам (а Милева была сербиянкой)...».

«Пребывание в Праге оказалось полезным для Эйнштейна... Группа горожан иудейского происхождения оказывала здесь поддержку развитию искусства, лигературы, философии. Они были близки международному сионизму — своего рода иудейскому национализму. И хотя в то время их вождю Хуго Бергману, несмотря на то, что он вел с Эйнштейном продолжительные беседы, не удалось привлечь его к сионизму, позднее Эйнштейн страстно вступился за своих еврейских собратьев».

«Первые впечатления Эйнштейна о чехах сводились к тому, что у них очень хорошая кухня и они достаточно обходительны. Однако уже через несколько месяцев он сетует, что они враждебно настроены по отношению к окружающим и лишены гуманизма. Они «бездушны и недоброжелательны к своим собратьям», — писал Эйнштейн».

Эйнштейн шутил: «Чем грязнее нация, тем она выносливее».

Интересно, что абсолютно все биографы отмечают, мягко говоря, крайнюю неряшливость гения всех времен и одного народа, поэтому здесь следовало бы сказать: «Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала».

Вот одно из свидетельств: «В общем, он выглядел примерно так же, как и его комната — очень неопрятный джентльмен, у которого волосы торчали во все стороны. На нем был галстук, но одетый лицевой стороной вниз. Огромная копна седых волос, а вся одежда спереди усеяна крошками и пятнами от еды. С виду он показался мне похожим на неопрятного Марка Твена. Он был в высшей степени необычным, не похожим ни на одного из тех, кого я раньше встречала, и с очень высоким голосом, почти как у женщины — ну совсем необычным»[4].

Эйнштейн всегда одевался так небрежно, что, когда однажды он прибыл в роскошный отель, швейцар принял его за монтера, вызванного для ремонта электропроводки. Любимым же анекдотом его пражского периода был : «Двое немецких профессоров видят, что уличная вывеска над тротуаром покосилась и вот-вот упадет. «Ну, это ничего, — говорит один из них. — Надо надеяться, свалится на голову какому-нибудь чеху».


В пражский период описывается такой пример «проявления антисемитизма» в отношении к нему: официальные лица в Праге отнеслись к Эйнштейну подозрительно, когда он сказал, что не исповедует никакой религии, и сразу же успокоились, когда он «с подобающей торжественностью объявил себя иудеем» (выделено мной. — В.В.).

С началом Первой мировой войны Эйнштейн проявил себя как активный пацифист, готовый идти наперекор общественному мнению, войну поддерживающему. Он и несколько его единомышленников подписали «Манифест к европейцам», содержавший призывы к международному сотрудничеству, он вступил в партию пацифистов.

Но и здесь проявилась его замечательная привычка — умение заметать следы: публично осуждая войну и милитаризм, он продолжал получать финансовую поддержку от самых настоящих милитаристов, он не прерывал и дружеских отношений с коллегами, в том числе с Габером и Нернстом, разрабатывавшими химическое оружие.

Война оставалась для него делом далеким. Весной 1915 года, когда Германия впервые применила отравляющие газы и на Восточном фронте погибли тысячи людей, пацифист Эйнштейн похвалялся своей «сознательной невовлеченностью» в войну и говорил, что и в этот мрачный период истории можно жить в довольстве и уюте, глядя на остальное человечество, как служитель сумасшедшего дома смотрит на душевнобольных.

Вот истинное проявление еврейской честности и принципиальности, когда для поддержания собственного авторитета на людях делается одно, а в жизни — совершенно противоположное!

Но, видимо, шила в мешке не утаишь, и в 1920 году, по замечанию его биографов, Эйнштейна «начали травить, против него объединились антисемиты, научные противники и люди, не принимающие его пацифизма» (выделено мной. — В.Б.).

Утрату лидирующего положения в науке Эйнштейн компенсировал все более активным участием в общественной жизни, в сионистском движении, которое в это время в Берлине возглавлял Курт Блюменфельд. Познакомившись с ним, Эйнштейн неоднократно выступал как сторонник сионизма.

Немецким профессорам как иудейского, так и неиудейского происхождения такое поведение было непонятно. «В научных кругах считалось аксиомой, что наука и политика должны быть разделены, а потому согласно правилам хорошего тона там предпочитали не обсуждать «повседневные вопросы...»[8].

Однако вся жизнь и деятельность Эйнштейна явились свидетельством того, что, если заниматься «повседневными вопросами» под покровительством такого мощного движения, каким является сионистское, можно достичь чрезвычайно высоких результатов.

В 1921 году Эйнштейн вместе с Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом Израиля, отправился в лекционное турне по Америке с целью сбора средств для еврейского университета в Палестине, который стал бы культурным центром еврейского народа. Двумя годами позже он посетил Палестину и стал первым почетным гражданином Тель-Авива.

«Когда Эйнштейн... официально приветствовал исполнительный совет сионистской организации Палестины, он принес извинения за неумение говорить на иврите, сказав, что его мозг не приспособлен для этого языка»[4].

Вот что сказал Эйнштейн о Палестине: «Палестина — это прежде всего не место сбора для евреев Восточной Европы, но воплощение возрождающегося духовного единения всей еврейской нации».

Эйнштейну же принадлежат и слова о роли евреев в развитии человечества: «Сегодня каждый еврей сознает, что быть евреем — значит нести серьезную ответственность не только за свою общину, но также за все человечество»[13].

Вот еще одно его высказывание о роли евреев: «Тяга к знаниям ради знаний, чуть ли не фанатическая любовь к справедливости, стремление к личной независимости — вот черты еврейской традиции, которая вынуждает меня благодарить Господа за принадлежность к этому народу». Но в то же время он считал, что «воображение важнее знаний»[\4].

На приеме в еврейской школе городка Лемель Эйнштейн сказал: «Сегодня — величайший день в моей жизни. Наступила великая эпоха, эпоха освобождения еврейской души; это было достигнуто сионистским движением, так что теперь никто в мире не способен уничтожить достигнутое». И, наконец, кульминационным моментом двенадцатидневного пребывания в Палестине стала речь на горе Скопус в Иерусалиме — месте, где в будущем открылся Еврейский университет.

«Наши братья по расе в Палестине заворожили меня как фермеры, рабочие и граждане», — написал он Соловину, который по-прежнему жил в Париже. В Палестине же Эйнштейн сказал, что смотрит с оптимизмом на будущее евреев именно здесь, но присоединяться к ним не хочет, так как это отрезало бы все его связи с Европой, где он был свободен. «В Палестине же ему всегда пришлось бы оставаться узником — эдакой гордостью и декоративным украшением»[4].

Посадив дерево на горе Кармель, Эйнштейн посетил среднюю школу и технический колледж Хайфы. Его высказывание, относящееся к 1923 году: «Собирайте больше денег». А вот высказывание, адресованное Хаиму Вейцману: «Трудности велики, но настроение уверенное, и работа идет такая, которой можно только поражаться».

Эйнштейн как-то написал Бессо, который собирался посетить Иерусалим: «Наши евреи много делают и, как обычно, все время ссорятся. И это дает мне массу работы, потому что, как ты знаешь, они считают меня чем-то вроде еврейского святого». В то же время Эйнштейн помог основать организацию под названием «Ассоциация друзей новой России». Д. Марьянов пишет, что особенно сильное впечатление на Эйнштейна произвело искоренение в советской России проституции. Сам же Эйнштейн никогда не намеревался посетить Россию.

И хотя, по мнению биографов, Эйнштейн хорошо относился к России, но своих соплеменников любил больше, а потому просил министра финансов Германии Рудольфа Гильфердинга предоставить политическое убежище Л.Троцкому, изгнанному из СССР.

С другой стороны, к Эйнштейну как-то обратился глава философского факультета Нью-Йоркского университета Сидни Хук с просьбой поддержать международное расследование судебных процессов в Советском Союзе в 1937—1938 годах, обвиняемыми на которых были евреи. Он ответил отказом: «Я не полицейский».

Выше уже говорилось о стандартной позиции представителей еврейского народа: если что-то идет не так, как им хотелось бы, если возникают какие-то трудности, то это происходит обязательно по вине антисемитов. Аналогичная история произошла с Эйнштейном в 1929 году, когда из-за бюрократических трудностей власти не смогли подарить ему обещанный дом, но выделили земельный участок.

А дело было так: берлинский бургомистр подарил Эйнштейну дом, который оказался обитаемым. Чиновники проглядели долгосрочный арендный договор, который заключили с властями города жильцы. В качестве заменителя этого подарка Эйнштейну было предложено самому выбрать земельный участок, а город должен был купить эту землю для него. Дело затянулось, и Эйнштейн написал бургомистру: «Человеческая жизнь очень коротка, а власти действуют весьма медленно...»

Такое промедление, характерное для государства с развитой бюрократией, было воспринято Эйнштейном как унижение со стороны экстремистов с их «реакционными и антисемитскими настроениями». От земельного участка он отказался, купил участок земли и построил дом, как отмечают его биографы, за собственные деньги. «Антисемиты» так обидели ученого мировой величины, что он предпочел построить дом за собственные деньги!

В 1928 году в доме Эйнштейна появилась Элен Дюкас.

Во время своего второго визита в Пасадену (США) Эйнштейн общался с Авраамом Флекснером, который после получения от еврейских филантропов пяти миллионов долларов планировал создать новый научно-исследовательский центр.


«История сионизма»[12] не пишет о поддержке Эйнштейна сионистским движением, а только о его участии в нем: «Среди лидеров немецкого сионизма... был Курт Блуменфельд... благодаря которому сионистское движение получило поддержку таких знаменитых людей, находящихся вне орбиты сионизма, как Альберт Эйнштейн. Блуменфельд был секретарем немецкой федерации с 1909 по 1911 год, позже — секретарем всемирной организации, а с 1924 года — президентом ее немецкого филиала».

Насколько Эйнштейн находился «вне орбиты сионизма», будет видно из дальнейшего изложения, но ясно одно: до поры до времени факт поддержки сионистским движением своего ставленника в науке тщательно скрывался. Но наступил момент, когда надо было платить по счетам, и тогда Эйнштейн стал открыто участвовать в сионистском движении среди его руководителей.

В 1929 году, в Цюрихе, Эйнштейн участвовал в работе сионистского конгресса. В этот период он встретился с Милевой и сыном Эдуардом.

В августе 1929 года состоялось учредительное собрание совета Еврейского агентства, создания которого несколько лет добивался Вейцман, и только в этом году, заручившись поддержкой сионистских организаций США, оно было создано для того, чтобы стать представительным органом всего еврейского народа.

«...Как только лидеры американских евреев одобрили сионистское предприятие, дорога к цели была открыта. И вместе с Леоном Блюмом, Альбертом Эйнштейном, Гербером Сэмюэлом, Льюисом Маршаллом, Феликсом Варбургом, Сайрусом Адлером и Ли К. Френкелем Вейцман появился в президиуме учредительного собрания Еврейского агентства. Было решено, что президентом агентства автоматически является президент Всемирной сионистской организации...»[12] (выделено мной. — В.Б.).

Помните вопрос: «Чем пожилой еврей занимается ночью в постели?» Ответ простой: «Сионизмом».


***

Из книги В.И. Бояринцева „Антиэйнштейн”.


Tags: Бояринцев, Германия, Россия, США, Эйнштейн, война, история, наука, нация, сионизм, физика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment