ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Алексеев Дмитрий Алексеевич

- Алексеев Дмитрий Алексеевич, родился в 1922 году в Тверской области: Кимрский район, деревня Норбужье. Я из большой крестьянской семьи.

Нас было 7 детей: 6 сыновей (я – последний) – и сестра, она старше меня. Колхозники. Мы сначала были единоличники, когда я маленький был, а потом – колхозники…

- Какое у Вас было образование на начало войны?

- До вступления в авиацию был у меня 2 курс индустриального техникума. Я добровольно пошёл в лётчики в 1941 году.

Поскольку был немного переросток – мне это и было предложено, у меня всё равно намечался осенью призыв. Приехал военный, пилот, нам всё рассказал – и я согласился пойти служить в авиацию.

Сначала из индустриального техникума не брали: тогда была индустрия на самом высоком месте, у меня даже была отсрочка. А потом, уже когда почувствовали, что война – то было решение, что уже можно призывать с техникума.

Закончил аэроклуб – и меня сразу зачислили в Батайское истребительное авиационное училище. Я в нём оказался 7 июня 1941 года. Буквально за пару недель до войны. Нас стали срочно готовить…

- Как в училище узнали о войне?

- Собрали на аэродроме, на поле: митинг. Приехал начальник училища и другие представители. Нас, курсантов, туда – по тревоге. Пришли мы, слушали, и там объявили, что война, нападение. Призывы были с уверенностью, что на нас напали, но мы должны победить.

- Какое ощущение было в 1941 году: что война будет короткой – или всё же что будет длинной и сложной?

- Когда объявили – рядом со мной стоял лейтенант-лётчик, и у него на глазах были слёзы. Я подумал, что раз такие люди плачут – значит, всё очень серьёзно. А потом началась подготовка, нас стали быстро обучать. Я поступил позднее, а в апреле был уже набор, и на самолёте «УТ-2» они закончили программу… а мы только поступили – и я оказался в числе передовых.

Меня вывели из строя – подходят два человека, представляются, два сержанта: мол, я – инструктор, а это – техник… и попросили пойти с ними. Назвали фамилии – и повели, и сразу к самолёту. Это был «УТ-2», потому что я был в аэроклубе, а они тоже проходили их, и так вот буквально нас двоих – меня и ещё одного – решили влить в апрельский набор, который по плану шёл.

Слетал с сержантом – он спрашивает:

- Устал или нет?

Я говорю:

- Нет.

- Ну ладно, отдыхай.

Берёт второго, полетел с ним… пока летал – я отдыхал, и вот так он нас двоих возил.

Буквально за неделю мы программу прошли – и вылетели самостоятельно на «УТ-2», потом нас стали учить на «И-16», тогда ещё был боевой истребитель у нас. Но дело вот в чём: как только началась война, на базе училища был сформирован полк – и все боевые самолёты увезли на фронт, а нас учили на двухместном «УТИ-4». Самостоятельный полёт на нём – это серьёзно: клали груз вместо инструктора, и мы летали, управляя из задней кабины.

В общем, я до приближения фронта – до того, как подошли немцы к Ростову – вылетел самостоятельно и сделал самые простые полёты: 14 раз по кругу, только взлёт и заход на посадку, чисто одна техника пилотирования – а потом уже было у Ростова видно зарево. Это в 1941 году. Таганрог – уже горит, Ростов – зенитки бьют. Нам потом сказали, что училище эвакуируется. Всех нас на эшелоны – и повезли. Куда везли – даже и не знали. Позже определили, что в Азербайджан.

Училище – 5 учебных эскадрилий, по всем местам разобрались, где какие площадки были – все их превратили в аэродромы и срочно начали учить. Но произошло такое событие… поскольку я летал самостоятельно уже, то меня держали в резерве, а кто прошёл больше – тех брали в первую очередь. Нас – на обеспечение: в караул ходить, на аэродроме обслужить, готовить к теоретическим занятиям, никаких выходных, всё по-фронтовому. Кто готов – тех на фронт. Прибывали фронтовики – и отбирали тех, кто более подготовлен. А нас – продолжали учить, и так и до меня дошла очередь.

Было вот какое событие. Нас готовили на «ЛаГГ-3», который получился очень неудачным самолётом. Он был, фактически – фюзеляж, из дерева склеенный, только шасси и управление – металлические, ну и двигатель… очень тяжёлый получился. Двигатель – жидкостного охлаждения, а это довольно уязвимо: достаточно пробить одной пулькой контур – и всё, уже самолёт падает…

Поэтому Лавочкин быстро сориентировался – и уже в 1943 году выпустил «Ла-5»: истребитель с двухрядным двигателем, с воздушным охлаждением, и… довольно он удачный получился. И самолёт стал по техническим лётным данным равным с «Мессершмиттом» и «Фокке-Вульфом», даже похож.

После «УТИ-4» нам показывали более скоростную посадку, а потом сажали сразу в боевой самолёт «Ла-5», и – на вылет самостоятельно. Была определена программа, довольно короткая: полётов 10 по кругу, потом зона, на боевое применение, самолётовождение по 2 полёта, на групповой слёт… В училище у меня 6,5 часов на «Лавочкине» – и тут 6,5: получается так, что я перелетал 6 часов. Так у меня получилось чуть-чуть меньше 20 часов налёта – и я уже оказался в боевом полку на фронте.

А вот пилота «Мессершмитта», нам так знатоки говорили, немцы отправляли на фронт, когда на боевом самолёте у лётчика был налёт 100 часов! У нас же получалось в 5 раз меньше… плюс 2 стрельбы по конусу и 2 стрельбы по наземным целям. И всё. 2 полёта на групповой слёт в паре и 2 полёта на групповой слёт в составе звена, 2 полёта по маршруту, а оборудование на самолёте – АРК (Автоматический радиокомпас. – Прим. ред.) не было: только компас магнитный и другие приборы… скорость, часы, время, высота – и прямо скажу, что эта слабая подготовка мне сказалась отрицательно!

- Вас выпустили сержантом?

- Нас выпускали уже младшими лейтенантами; пока мы учились, это всё было отменено, и лётчиков выпускали младшими лейтенантами.

- Когда Вы на фронт попали?

- В декабре 1943 года. 2 воздушная армия, 8 гвардейская Краснознамённая истребительно-авиационная дивизия, 41 гвардейский истребительный авиационный полк, который базировался под Киевом. От Киева и до Берлина я был в этом полку – и закончилась война. После победы срочно нас перебазировали в Чехословакию. Она была с нами очень дружественная страна. Долго там не задержали, потому что правитель советский принял решение вывести все войска из неё, в том числе и нас, в Венгрию. А в Венгрии – уже долго был…

Когда я прибыл в полк – полк уже был гвардейский. Все командиры эскадрилий были уже Героями Советского Союза, много лётчиков заслуженных было. У меня командир звена – до этого на Кавказе воевал. Было 3 эскадрильи, в эскадрилье было 8 человек и командир: заместитель, 3 командира звена, остальные – старшие лётчики. Кто-то имел уже боевой опыт, а мы влились вдвоём «с нуля». Командир эскадрильи познакомился с нами – и указал: ты будешь с заместителем (на меня), а на второго, Кузнецова, сказал, что он будет с ним летать. Вот так нас и взяли.



- Вас взяли в лучшие лётчики, получается?

- Да. Так и начали готовить нас. Ну, лётчики говорили, главное – смотреть назад, потому что сзади – всё время бьют, потому что тогда на лобовых не было, как сейчас: под любым ракурсом и на дальность 150 км видит уже… а у нас всё тогда только визуально – ну и договорились так смотреть. Предварительно – нас к линии фронта поближе. Познакомили, порассказали, как надо вести себя с немцем, нацелили. Что хорошо было – что нас такие люди опытные вели в бой, знающие, как с противником обращаться.

А потом вдруг настал момент: нам поставили задачу сопровождать 9 бомбардировщиков «Пе-2» на Проскуров. На Украине такой город; он сейчас, по-моему, называется Хмельницкий. Сначала думали, как же линию фронта определить. Опытные говорят, что это полоса, где дымы, пожары – только по этому: на земле не нарисовано же. У нас был у каждого планшет, карта полётная 5-километровка. Командиры имели 2-километровку: более подробную… а нам, лётчикам – так. Нужно было смотреть и передавать линию боевого соприкосновения. Чтобы по своим не ударить. Все это у себя наносили.

Какая была организация: бомбардировщики приходят на аэродром базирования истребителей, выполняют круг – а истребители сидят в готовности. Как те появились – наблюдение даёт ракеты. Истребители поднимаются, к бомбардировщикам пристраиваются и их охраняют. Так – до линии фронта охрана идёт, на линии фронта, пока они идут, и за линией. У них объекты обычно за 60-70 км: тыловые, важные. А передовую – штурмовики работают. И мы тоже иногда, истребители, стреляли из пушек по земле больше.

И вот ждём, вдруг – появились ракеты. Взлёт! Лечу я со «своим» заместителем, смотрю – действительно: железнодорожные пути, вагоны стоят… бомбардировщики с одного захода высыпали всё на свой объект – и пошли. Им главное – уйти. А были такие облака большие, и они решили приподняться – и в облаках замаскироваться. А я ношусь, смотрю: какие-то чёрные облака появились… а у нас был штурман полка – Герой Советского Союза: он говорил, что «истребители, зениток не бойтесь, особенно крупнокалиберных: они по истребителям не стреляют». И я вот так и не подумал, что это от зениток, носился между этих разрывов, потому что бомбардировщики ушли от цели, пробили эти облака немного… так я сперва отстал, а потом увидел, что при том строе бомбардировщиков наш одиночный истребитель идёт – и к нему подстроился, а это оказался мой ведущий!

- Потеряли ориентировку?

- Да. В облаках же шли. Бомбардировщики – идут, сколько с ними истребителей – я даже уже и не считал. Бомбардировщики нас вывели на наш аэродром, мы сели, я подхожу к своему – у нас такой порядок – докладываю: «Разрешите получить замечание», а он говорит: «Да ладно, молодец, всё хорошо, тут вот Лобанова нет». А Лобанов – ведущий командир эскадрильи. Он вёл всю группу, а потом – неизвестно… ну, ждём, как обычно, все. И вот появился на аэродроме самолёт. Это командир. А где же его ведомый, мой коллега?! Нет его. Так закончился у нас первый мой боевой вылет на сопровождение.

Потом уже пришло сообщение, что он находится во фронтовом госпитале, в Шепетовке. Оказывается, я даже видел ту угрозу! Но мне нельзя было уходить от ведущего – и передать я не мог ничего: был только приёмник, и я по нему только слышал, какие командир команды даёт. Я видел, что за нами тянулись два «Мессершмитта». Но они ниже там были! А оказывается – зенитки подбили один бомбардировщик, и он пошёл со снижением: лишь бы перетянуть линию фронта. И эти «Мессершмитты» погнались за ним. Командир из чувства ответственности сам пошёл его прикрывать, а заместителю приказал основную группу вести. Мы все долетели нормально, а Кузнецова – нет и нет… но вскоре сперва сообщение о нём пришло, а потом он уже и сам появился в полк. Без руки.

Оказывается, пока командир прикрывал бомбардировщик, «Мессершмитты» напали на его ведомого. И расстреляли, и он с этой разбитой рукой как-то выбрался, парашют открыл… правая у него целая осталась, а левая – пробита. Потом, как он говорит, его подобрали партизаны. И пока они его переправляли – у него началась гангрена. Так он служил у нас адъютантом до конца войны. Адъютант эскадрильи, начальник штаба эскадрильи…

А тот бомбардировщик перетянул линию фронта, сел на поле. Командир сообщил, где это.

Итак, мой коллега в первом же боевом вылете стал инвалидом. А, что касается моего первого боевого вылета – я продолжал воевать, и меня командир определил своим ведомым, и с ним я закончил войну. В общей сложности совершил 124 боевых вылета, участвовал в боях и с превосходящими силами противника, со звеном «Мессершмиттов», потом с шестёркой, но, благодаря опыту командира, я не отстал, удержался – и он всегда успешно выводил нас из боя. Сам командир – Герой Советского Союза, после войны я всё время ему писал письма. Он жил в Белоруссии, в Минске, там и умер, и похоронен. Не спрашивал, сколько точно у него сбито, но он говорил, как сбивал, и сам я видел, как он умеет сбивать, и наши мне сказали, что у него 26 немецких самолётов на счету. А мне удалось сбить только 2: «Мессер» и «Фоккер» (Упрощённое «Фокке-Вульф». – Прим. ред.).

Сперва они считали, что они – паны в воздухе. Красили свои самолёты жёлтым: чтобы их свои не посбивали. А у нас – камуфляж был. Ну а уже после Днепра у нас стало полное господство в небе. И немцы-бомбардировщики оказались редкостью, а были только «Мессершмитты» и «Фоккера», но они знали, что у нас уже качество равное. И, если мы даже и встретились, то они сразу – переворот – и на свою территорию удирали от нас. А нам от них уходить нельзя было таким методом, у нас была лучше подъёмность – поэтому мы уходили вверх, тянулись, а они отставали. Ну а в принципе – уходить вообще нельзя было, нужно было только вести оборонительный бой!

Что касается бомбардировщика – была мечта: «Ю-87». У него не убирались шасси, и их подбивали очень много, все подбили. Один раз ведущим у меня был командир звена, увидели «Ю-88»: это уже двухмоторный, и у него пулемёты были и вниз и вверх, и он так прижался к земле. [Показывает] Мы за ним погнались. Мой ведущий – вижу, что стреляет, но – дальность большая до хвоста, на землю снаряды ложатся, а ближе не подойдёшь… и вот, пока с ним возились – он нас и вытянул прямо на свой аэродром…

Смотрю – в небе полно немецких самолётов! Потом – что за чёрт?! – как начали меня шары огненные обгонять! Зенитки. Как сыпанули – мне кажется, мой самолёт стоит, насколько они быстро обходят! Не знаешь, что делать. Но – все заряды прошли мимо, и это было моё счастье огромное. Хотя и не смогли мы того сбить – вырвались, прилетели домой. Такое зло брало, пока за ним шли: вот сейчас поближе подойду, вот сейчас! Но – куда там… поближе – не получилось, и еле сами ноги унесли. Вот такой был тяжёлый случай.

А потом под зенитный огонь мы попадали очень много; иногда летишь – и смотришь: по ведущему бьют… а – группами летали… потом на землю сел – и говорю: «Ну по тебе и стреляли!» А кто был сзади – добавляет: «А по тебе – ещё больше».

Потом ещё у меня был эпизод один… это уже с командиром. У нас был полёт на разведку, а разведчикам не разрешалось вступать в бой с истребителями: важнее привезти разведданные для сухопутных войск, нежели сбить самолёт. А он – соблазнился. Шли 4 «Мессершмитта»: 3 впереди, а 1 отстал. Мы были выше – и он решил отстающего атаковать. Мне сказал: «Алексеев, смотри назад». Я, маневрируя, смотрю… он снижается – раз ударил, тот начал маневрировать, командир – ещё три очереди. Ну и немного совсем там с ним подзадержался, а потом как стал выходить ко мне наверх – поднялся, а та тройка «Мессершмиттов» вдруг взяла ещё выше – и мы оказались внизу… господи, как они насели на нас! У меня в жизни был только один такой момент.

Если тебя атакуют сбоку, то тактика у нас была одна: поворачивай навстречу! [Показывает] Кажется, что очень страшно, но оказывается, что с точки зрения авиации и групповых манёвров, если он сбоку – то нужно на него разворачиваться. Командир тянет, как самолёт позволяет, я – за ним, а самолёт надо держать и не отставать. Если отстанешь, одного – собьют. И – тянешь… самолёт дрожит на пределе – и видно, как снаряд трассирующе ниже крыла проходит. Потом вдруг складывается такой момент: развернулись – и навстречу! Смотрю – несётся. Лобовая. Скорость – бешеная. Я ещё не отворачивался. Как нам говорили опытные: если будешь отворачивать – то собьёт. Только решил взять по прицелу, смотрю – «Мессершмитт» уже под меня! А я потом уже подумал: если бы он не отвернул – мы бы столкнулись.

Потом у нас в дивизии был случай в Братском полку: с «Фоккером» один лётчик столкнулся на встречной. Таранились. Приехал туда командир мой, Герой Советского Союза – и объяснил, что «Лавочкиным» нужно сбивать, а не таранить, что это просто было столкновение с противником в бою, и на этом – всё, не было никакого героизма.

Часто бывали сложные ситуации. Особенно, к примеру, когда погода плохая. У нас же не было радиокомпаса, а только магнитный. По нём курс и всё другое – точно определяли, и можно довольно спокойно лететь, но вот когда маневрируешь – он начинает крутиться. Вот у меня был один случай, такой приятный эпизод: раз я заблудился… ну, и ведущий тоже. Я после боя за ним ходил-ходил, но мне всё время казалось, что я знаю, куда правильно, а передать-то – не могу! Думалось даже, что если бы я сразу полетел в том направлении – горючего с лихвой хватило бы. Чутьё было, как в лесу, в тайге. Но всё-таки ведущий как-то сам выскочил на Днепр, сориентировался на аэродром – и мы еле-еле дотянули.

Если ведомым летаешь – ориентировку не ведёшь: только смотришь за командиром – и выполняешь то же самое, и фактически всё – вслепую. Потом, под конец войны уже, на наших аэродромах стали ставить пеленгаторы, которые засекали разговоры – и это нам очень помогало! Если заблудился, то позывной был – «Липа». «Липа, дайте прибой»: это означало, что заблудился и – выводите. У меня в 1943 году на самолёте был только приёмник, а передатчик добавился только после войны.



- 1941-1942 год, Вы – курсант лётного училища, немец – на севере, под Ленинградом, Москвой, дошёл до Волги, Дона, наступает на юге… не было ощущения, что страна – пропала?

- Понимаете, всё была надежда, что наши остановят. Причём политработники говорили, что это – временное отступление. Но потом, когда нас завезли в Азербайджан и тоже ждали лучших сообщений, то мы уже слышали, что немцы на Северный Кавказ вышли. Такого не было, чтоб думали, будто не устоят. А потом начался самый трагический момент для страны – это Сталинградская битва. Наш аэродром был на железнодорожной станции в Азербайджане: Герань, так называется. Мы буквально видели, что на запад идут эшелоны пустые через Азербайджан, а оттуда, со стороны Грузии – идут все с войсками. Потом узнали, почему так было: под Сталинградом немцев разгромили. Это уже было очень приятно.

- Что можете сказать о Ваших замполитах, командирах?

- У нас был в полку подполковник Гуськов, уже за 40 лет… он был очень грамотный политработник, и вёл на земле всю работу с личным составом. А командир полка, Герой Советского Союза, был – капитан. Ему «геройскую» звезду вручали перед строем, и я стоял в том строю. Он летал редко, но это потому, что командный состав стали сдерживать «сверху»: говорили, что не нужны его боевые вылеты, что на это есть лётчики, поэтому он по-большести руководил лётной работой. Он участвовал в вылетах, но не так много – и при том был Героем.

Наш Гуськов – не летал, а в Братском полку замполит – летал. Тяжело всё-таки вести политическую работу – и летать. Да: таких – берегли. На земле они больше работали. Тем более – мы уже и так шли к победе. А летать – это же спортивное дело: нужно быть всегда в форме. У меня лично – было такое наблюдение: если замполит стал хорошим лётчиком – то его ставили командиром. Куда уже лучше: политически – подготовлен, практически – летает, сбивает. Где лучше найти на руководящую должность?

- Каков распорядок дня на фронте? Сколько истребитель мог сделать вылетов в день?

- У меня бывало 3 – и это было много. А когда лётчики бывали на Кавказе, в Курске – особенно за Курскую битву – там никакой слабости не признавалось, и они делали по 6 вылетов… говорят, что это было ужасное время. И я – верю, потому что как-то сделал 3 вылета – и уже «почувствовал», так сказать. Сперва 2 вылета сделал – и как-то мы там поманеврировали здорово… я сильно устал, но вовремя сказали мне пойти поесть. А поел – вроде и силёнок прибавилось, и даже 3-й вылет прошёл благополучно.

Вообще, было так, что если противник летает – то и мы. А если там туман придавил или ещё что – то ни они, ни мы не летаем.

Однажды было такое летом… была Львовская операция напряжённая… чем она отличалась – а это уже по истории военного искусства – что это операция, в которой участвовало с нашей стороны 3000 самолётов. Это самая крупная операция, когда авиационное обеспечение было в таком количестве. А то всё – раньше и позже – до 1000 и ещё меньше. Так мы во время той операции летали – только со своими бы не столкнуться! А вот немцев – уже найти надо было. Не попадались практически.

Насчёт столкновений… у меня несколько опасных случаев было. Летишь – и вдруг из облаков «вываливается» самолёт. Мы – идём на фронт, у других – другая задача. И – навстречу. Особенно во Львовской операции. У меня были такие случаи раза два или три, когда мы расходились группа на группу так, что рядом проскакивали самолёты, и я звук их слышал от работы двигателя! Там не знаешь, как и быть.

А потом нам определили коридоры, высоты… мы, истребители – повыше, бомбардировщики – пониже и ещё пониже. А оттуда – как можно ниже. Так вот, однажды сидели близко к линии фронта и наблюдали за «Илами»: несутся поодиночке… им нужно же рассредоточиться… приподнялся, проскочил препятствие – дом там, дерево, холм – и опять к земле. Им выгодно прижаться, чтобы снизу не били. И вот так стоим на аэродроме, а они несутся уже после выполненного задания. Спорили, упадёт кто или нет. Много самолётов было, это было жутко…

Лето… так спать хотелось… а в самолёт посадят – буквально глаза закрывались. Мы же в кабинах ждали вылета. Как нам давали. У нас всё время на аэродроме несколько сидело в первой готовности. Это когда лётчик уже в кабине находится на связи. Если есть, то – радиосвязь, или – на зрительной (взлёт по сигналу зелёной ракеты). И кто-то всё время сидел в такой готовности. А когда посадят – в неподвижности там невозможно просто! Сидишь – раз! – и нога затекла, а тут рулить надо… и думаешь, когда же отойдёт. Обычно мотористы, оружейницы – у нас было 15 женщин-оружейниц в полку – были наблюдателями. Днём надо было ракету высматривать на неопределённом расстоянии, с неизвестного направления. А сорвёшь вылет – это же преступление, поэтому все сидели и наблюдали.

Как-то посадили нас на жнивьё польское, и, когда самолёт взлетает – то вот такой бурун пыли! [Показывает] А моё дело ведомого – не отстать, а войдёшь в пыль от ведущего – и сразу слепой, а как выйти? И вот было опасно, становились так. [Показывает] Иногда даже парами. Были случаи, что взлетали по 4, но это редкость. Обычно – парами.



- Как Вас кормили на фронте?

- Всё по обстановке. Как кормили на Кавказе – до меня – лётчики говорили, что тяжело. А у нас: Украина – победа, в Польше и Германии – победы… снабжали не в пример лучше.

Что характерно – вот то, что когда были агитации, плакаты «Мать держит ребенка, а ребёнок говорит: «Папа, убей немца!»… Гитлера рисовали, что везут его в клетке… и действительно, если бы его взяли и это сделали – это было бы для него самая жестокая казнь. Он это сам понимал – и не дался себя поразить. По той же причине, когда мы оказались на территории Германии за Одером – немцев там вообще не было: они все сбежали.

Я как-то на посадку заходил после задания, когда трава уже стала зелёная, так присмотрелся – поле как будто мусором покрыто в шахматном порядке… а потом повнимательнее посмотрел – а это были трупы немецкие! Оказалось, наши сухопутные войска их убивали, а сами вперёд шли. Своих-то – хоронили, а их – нет. Это были солдаты, офицеры убитые.

Поселили нас на бывшую немецкую авиабазу. Ходили мы по ней. А я прямо скажу, что трупов до сих пор боюсь… а тут идёшь, смотришь – и никуда не денешься: немцы валяются. Что характерно, что он в каске лежит. И вот мы мимо него с неделю – и он всё лежал. Потом – в одном ангаре гробы красные… но никто к ним не подходил. Хотя это – ближайший путь на аэродром. И ведь в других местах – тоже одни трупы! Я потом раз иду, смотрю – а у этого тела уже карманы повывернуты, каска сдвинута, и у него во лбу треугольник, осколком сделан…

У нас так было: наступает темнота – всех уводят жить куда-то, чтобы не в городе и подальше от аэродрома. Охраняли нас хорошо, берегли. И вот что поразило: вечером шли домой – всё, как обычно. Утром идём к самолётам – всё чисто! Видимо, пришла команда тыловая, буквально за одну ночь всех увезли, захоронили… может, и в тех красных гробах даже, я так и не понял.

- 100 грамм давали на фронте? Как их пили – перед вылетом, по возвращении?

- С этим делом – было по-всякому. Мне рассказывали старые лётчики, которые с начала войны воевали. У них был один пилот, который приспособил за бронеспинкой фляжку – и с ней летал и выпивал, когда ему надо было. Потом решили обязательно лётчикам – если совершил боевой вылет – 100 грамм во время ужина. Вот так начали давать официально. А я был комсомолец: негоже как-то. И, если выпью – то у меня губы немеют, сижу совею с тех ста граммов…

И – не курил, на меня всё время удивлялись: почему я не курю… Но у нас так сложилось, что отец и старшие братья – не курили. Если, может, кто-то и баловался – но табака в доме не было. А когда я посмотрел, как курящие курсанты мучаются в 1942 году! Так они уже пытались и мох курить, и просто бумагу, и… думаю: зачем я буду привыкать? Было так с куревом: давали лётчикам по 500 сигарет в месяц, это была норма. Насчёт 100 грамм: если слетал – то приносят, персонально ставят. Но даже если три вылета сделал – всё равно только 100 грамм давали. Не суммировалось. Это было официально.


Интервью:
Н. Аничкин

Лит. обработка:
А. Рыков


***

Источник.

Tags: Отечество, война, войска, история, народ, фашизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments