ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Алексеев Дмитрий Алексеевич (2)

- Какие у Вас были вылеты, кроме боевых?

- Летали в основном на разведку или – редко – кого-то обеспечивать… на штурмовку только иногда истребитель Лавочкина посылали… был истребитель «Як-1», а потом «Як-3», который считался – самый лёгкий, маневренный, скороподъёмный.

А у нас «Лавочкину» сделали 2 бомбодержателя по 50 кг каждый: уже 2 бомбы по 50 или по 25 кг берёшь. Нам подвешивали эти бомбочки – и были 2 пушки по 20 мм. Они вмонтированы в капот между деталей двигателя.

Стреляли – через винт: там стоял синхронизатор. Бывали случаи, когда на земле «заблудятся» в управлении – случайно сами себе винт пробивали на малых оборотах. Очередь: снаряд попадает – и всё. И таких много было историй…


Как у нас считалось? Если лётчики летают, но с врагом встречи нет – всё, значит, вылет был не боевой, а – на барражирование. Потом мы стали возмущаться, что нет боевых вылетов, и вот придумали вешать бомбы, а потом даже привезли старые артиллерийские снаряды по 80 кг, а у нас подвесы были максимально рассчитаны на 50 кг.

И вот мы эти снаряды возили истребителем (Так у автора. – Прим. ред.) – и находили лёгкие переправы. Бросать бомбу с пикирования – очень выгодно, потому что фактически по прицелу бомбу направляешь прямо в цель. А когда горизонтально с бомбардировщика – получается расчёт этот очень сложный.

Так вот нас и начали отправлять. Бомбу нам вешают – мы идём повыше, заходим подальше, видим какую-то переправу – или заранее говорили, какую переправу бомбить. Выходим – и, пока не было ещё встреч с самолётами противника, сразу с ходу бомбу пустили – а потом уже свою задачу выполнять. Линия фронта – сверху видна: это где траншеи. Выбирай цель – и «выливай», домой не привози боеприпасы. Разрешалось на случай прикрытия на посадке оставлять в ленте зарядов где-то на одну-две очереди, а так старались боекомплект домой не везти. И нам стали чаще писать боевые вылеты, и по 100 грамм чаще давали.



- Какие действия официально считаются боевым вылетом?

- Если задание или штурмовать какой-то объект, или прикрывать штурмовиков или бомбардировщиков, или прикрывать сухопутные войска в заданном районе. Определили пехотную дивизию охранять – а так оно часто и было – и мы над ними, сколько есть горючего, барражировали. А горючее – получали по предписанию на заправке. Вот это считалось боевыми вылетами.

- Вы украшали свои самолёты? Звёздочки, эмблемы?

- Да. Уже на территории Польши, так называлось – Ясинки – была большая оперативная пауза перед тем, как Сандомирская предстояла… потом – Берлинская… эти 2 операции. Перед Сандомирской – летали очень редко. Из Киева переехали на аэродром… а у нас – 2 полка базировались, как правило, на одном аэродроме, а 3-й – всегда в сторонке. Редко, когда 3 полка – и все на одном аэродроме. Так вот, приехала большая группа художников: с целью писать портреты Героев Советского Союза. Наш командир сидел буквально около самолёта – и художник работал. А мы всё ходили думали: неужели вот так прямо при нас здесь – сделает? Но он своё дело знал. Написал похоже, масляными красками – и уехал. Но а в это время в другом полку тоже их героев написали – и начали на борту кто льва рисовать, кто орла, мне раз даже попал самолёт от другого с орлом. Я думаю: не дай бог ещё немцы увидят, что «ас» – и дадут мне перца…

Всем рисовали благородных животных. А мой ведущий спросил, может ли художник написать на его самолёте чёрта. И мастер ему нарисовал такого чёрта, который несётся с бутылью. Так вот что получилось. Я был сам свидетель этого. Вдруг дали нам задание на разведку. Я – за ним лечу, потом – смотрю, что командир всё ниже идёт… и вдруг по нему как начали лупить зенитки! Я решил увеличить скорость, но за ним наблюдаю, хотя сам вверх тянусь – и смотрю: что-то – ух! – мелькнуло около него. Вывалилось что-то. Потом иду, смотрю, что какое-то белое пятно на его самолёте… а когда уже ушли от линии фронта – вижу: у него дырища в фюзеляже! Но он – летит. Сели.

У нас тяга управления рулём – металлическая была. Так снаряд перебил её так, что осталась только тоненькая перемычка. Всё остальное – перебило. Если чуть больше было бы перегрузки – обломилось бы всё: он бы или удачно выпрыгнул – или бы на малой высоте не смог. Но всё прошло благополучно. А на чертяге – буквально только лапки передние и задние. А сам остальной чёрт – весь и вырубился. И мы ходили смеялись, что с чёртом шутить нельзя. И он больше не стал ничего рисовать. А потом уже война кончилась, и после этого вышло распоряжение не рисовать на самолётах ничего, ни звёздочки.

Покрышкину – помню, рисовали. В нашей армии он воевал, во второй воздушной. Я его однажды видел… так его видел, что он сам ко мне прилетел: сидел дежурил – а он сел на самолёте с гвардейским значком, зарулил на стоянку. К нам. Фотографироваться. Тогда начали создавать кинофильм «Покрышкин в небе», и его я после войны смотрел… но он же летал на американском самолёте, на «Аэрокобре»! И там, на Западе, подняли шум, что в СССР лучший лётчик летает на наших самолётах… как вдруг обнаружился Жидов Георгий, а Жидов летал на «Лавочкине»!

Он был инструктором длительное время, до 1943 года. Потом пришёл на фронт – и владел самолётом так!.. Не то что мы приходили с 20-ю полётами: у него дело – пошло. И потом к нам доходили слухи, что раз он начал хорошо сбивать, так его прикрывали даже Герои Советского Союза: «Ты сбивай, а мы тебя не подведём»…

Так вот, прилетел Покрышкин на «Лавочкине» – на «Ла-7» с гвардейским значком – а фоторепортёры ждали. А у нас получалось, что много стояло всяких самолётов, и было местечко, где свои стоят. Ну, как-то все думали, что Покрышкин осторожно зарулит, а смотрю, он – раз!.. а «Лавочкин» – такой: у него же третья точка, дутик – небольшое колёсико, и центр тяжести спереди, и если его резко в разворот пустить – то хвост заносит. А у него же опыт небольшой был на «Лавочкине»! У меня раньше тоже бывали такие случаи, но как-то обходилось всё. Да ещё на ровном месте. А он стал рулить – и у него получилось, что забросило хвост: вот так – раз, просчитался и присел. Потом спросили, кто это – сказали: Покрышкин. Какой позор! Тут все фоторепортёры в ужас пришли: все наготове, а тут – такое. И это он так – на фоне наших… в общем, сильно расстроился, вызвал самолёт «У-2» – и улетел, отказался фотографироваться.

Тогда нас заставили рулить по земле… и – эпизод такой, что это «истребители Покрышкина выходят в воздух». В том числе и я рулил, я видел в кино свой номер. Просто порулили, а вылета – не было. Фотографии – потом сделали на фоне нашей дивизии и нашего полкового знамени.



- Как вообще фиксировались сбитые самолёты? Фотопулемёт стоял на «Лавочкине»?

- Под конец войны. А так – что скажут товарищи, что сам. Я писал пять подтверждений командиру эскадрильи, он на моих глазах 2 сбил, а потом другие. Мне писали 2 подтверждения, причём последнее мне из Белоруссии прислали: Герой Советского Союза Лобанов Александр Васильевич. Вот он делился своими воспоминаниями – и ему задали вопрос, какой был последний бой. И он описывает, и мою фамилию указывает и подтверждает, что я тоже сбил самолёт.

Когда стали ставить фотопулемёты – был уже конец войны. И один лётчик сказал не ставить на его самолёт. А ему ответили, что выполняют приказ, а ты сам можешь его не включать. Потому что скажут: раз сбил – покажи плёночку. Если бы ставили фотопулемёты раньше… я не обвиняю лётчиков, я преклоняюсь перед ними!

Но в 1941-1942, до Курской битвы, да и потом тоже – врунов было немало, и ещё каких… Я даже своему командиру на встрече 30 лет спустя говорю: «Товарищ полковник, как-то у нас это было очень честно поставлено». У нас даже командиры звеньев – они с Кавказа воевали, прошли Белгородскую страшную – и у них было сбитых по 5 самолётов. В это – можно поверить, это правдоподобно.



- Деньги за сбитые самолёты – давали?

- Первоначально было так: за сбитые отдельно давали около 1000 рублей. Потом давали за 50 боевых вылетов, за 80. Вот эти я все получал: которые за 50, за 80 и поштучно за сбитые. Буквально всё под расчёт.

- На каком расстоянии от линии фронта – в среднем – находился Ваш аэродром?

- В среднем – не знаю, но так – 50 км и ближе в тылу. Потому что если он дальше будет – запас горючего у истребителя небольшой: пока долетишь… поэтому – как можно ближе.

Я испытал и такое явление. Однажды, когда была Сандомирская операция, объявляли воззвание командующего фронтом. Нам его зачитали, а потом – по самолётам. Пара дежурит, а остальные готовятся. И вдруг на дороге взрыв. Мы сидим – и не понимаем. Потом – ещё взрыв: уже на нашем лётном поле, второй, третий... И тут кто-то догадался, что это артобстрел! Лётчиков вывели – и спрятали, укрыли. Дали команду – и я выскочил из своей кабины, прибежал и сел в укрытие земляное. Сидим, и мысль была: неужели сейчас? А по пути думал: не медленно ли я бегу... и – неужели не успею? Вдруг кричат, что Пестова убили – заместителя начальника штаба полка. Но получилось так, что он живой остался. Был фугасный снаряд – а его просто волной сбило, он целый остался. Наши бегали – аж рыбкой бросались в щели. Потом сказали, что рядом была церковь, где поймали корректировщика, шпиона, который наблюдал всё и корректировал огонь артиллерии.

- Вы упомянули, что у Вас в полку было 15 девушек… а романы – были?

- Были. У нас в дивизии и в Братском полку было две дружбы такие, что их все признавали и считали, что они действительно муж и жена. Хотя они расписались только после войны. Были у нас в полку и замужние. У меня в экипаже была Дуся Симанухина: у неё муж был капитан-артиллерист на фронте. Но – не рекомендовалось вступать в брак. Дел было – не до любви. Куда жениться, когда не знаешь, выживешь или нет. Так, на танцы ходили. На танцах танцевали. Девушки жили отдельно в общежитии, к ним без надобности не обращались… они нам платочки делали из списанных парашютов, шарфики… потом начали шить шапочки-кубаночки – и мне тоже сшили, беленькую. Я надел, пришёл – командира как раз не было… потом он появился, посмотрел и удивился… и попросил померить. Ему понравилось. Так он надел и стал носить – и моя кубаночка «ушла».

- Вы со СМЕРШем – сталкивались? С особистом?

- Не сталкивался, но беседы – были, ещё когда я был курсантом. Мне сказали идти в земляночку: мол, меня там ждал уполномоченный… так сказать, «особый отдел». В каждом полку был такой уполномоченный. Они – своё дело делали. Я пришёл туда – это майор по званию был, лет 40. Он сказал, что нужно бороться, чтобы у нас не было врагов – и спросил, понимаю ли это я. Сказал подписать обязательство. То есть, вербовал. Я сказал, что если у меня что-то будет – я приду. Он сказал, что всё-таки нужно подписать. Потребовал даже завести псевдоним. А я спросил, зачем это нужно. И он мне буквально вразумительно говорил подписывать. Ну, я взял и послушался: деваться было некуда. Потом я про это вспомнил – и его очень благодарю. Если бы он тогда меня не вразумил – меня бы учить на лётчика не стали: меня бы послали не то что в пехоту на передовую, а и не знаю куда. Абсолютно все там ему давали подписку. Даже гражданские. Говорили: «Одно дело – дать подписку, и совсем другое – быть доносчиком».



- В каком звании Вы войну закончили и как встретили День Победы?

- Лейтенантом. Во-первых, все давно чувствовали, что дело идёт к концу. Потом, к ночи – я уже спать лёг, слышу – шумят. Проснулся, а там кричат: «Победа!» Я присоединился. Многие выбежали на улицу из пистолетов салютовать. А знак, где должны приземлять самолёты на аэродроме – выложили большую букву «Т»: в длину 9 метров, а в толщину 1,5 метра, чтобы было сверху видно. И около неё всегда стоял человек с ракетницей: чтобы не забывали шасси выпустить. Ну и на всякий случай, чтобы полоса при посадках была свободна… поэтому обязательно смотрел человек: можно ли садиться, всё ли в порядке. У него запас ракет был – и он салютовал одну за другой.

А потом со мной получилось не очень празднично. Провели митинг, «ура» прокричали, выступали техники, штабники, иногда лётчики: для приличия. Обычно-то мы не ходили – а тут один за другим все хотели что-то сказать. И тут мне – раз! – и приказали, чтобы я шёл занимать готовность. Приказ был приказ.

Вот так, после воодушевляющего митинга про победу – снова сижу в заряженном боевом самолёте. Раз! – дали ракету. Полетел. Дали указание, чтобы я летел в направлении Праги – и там штурмовал отходящие немецкие войска. Оказывается, что произошло: на юге, в Карпатах, шла группировка с задержкой. Тут уже Берлин взят, а они всё ещё на юге. И нас заставляли туда летать и бить их с воздуха. Лечу, смотрю – пушка зенитная, и я прям вижу: из ствола пламя по мне стреляет. Я как угол пикирования добавил, как пустил очередь! Этот стреляющий на карачках вниз туда уполз, у них норы были. Я ему ещё добавил – и ушёл. Видел – автомобили двигались по дорогам… нам говорили, что нужно их тоже уничтожать. Ещё стрельнул – а дальше уже запас топлива кончался. Прилетел, сел. Сказали, что нужно заправлять – и ещё лететь. Но уже стрельбы не было. И даже третий раз подняли, но тоже уже никого не было. И следующий день тоже вроде говорили на готовность идти. И так почти неделю нас всё держали, а потом уже лётчики заволновались: говорили, что все уже банкеты справляют, а нам – ничего? Хоть бы ужин организовали. Они потом поехали куда-то, бочку вина привезли – и устроили нам банкет. Другие – что… вот мы там отмечали – как положено!


Интервью:
Н. Аничкин

Лит. обработка:
А. Рыков


***

Источник.

Tags: Отечество, война, войска, история, народ, фашизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments