ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Измена-2

...Еще один момент. В мемуарах А. И. Деникина сын полуказакского народа описывается эпитетами, которые можно только к героям былинным прилепить.

Просто все слова, которыми можно было охарактеризовать личность гениального полководца и политического деятеля, Деникин использовал.

Такое впечатление, что выписал их все до одного из словаря Даля и вставил в свои воспоминания.

При этом Антон Иванович «былинного героя» наблюдал воочию и знал за ним только один вид «подвига» – умение провалить любое дело, за которое Корнилов брался. И операции против австрияков. И командование Петроградским гарнизоном. И заговор против Керенского.

И сам «Ледяной поход» едва не закончился катастрофой, если бы вовремя одинокий снаряд не залетел в хату, в которой за столом сидел в одиночестве «вождь» (интересно, котомка была в тот момент у него за плечами?).

И вот это осыпание Деникиным Лавра лаврами, которых он не заслуживал, очень походит на то, как еще не разоблаченный убийца на поминках произносит пафосные речи, славословя свою жертву.

Я думаю, что Корнилов, который всегда отличался очень заметной истероидностью, был давно болен шизофренией, только болезнь проявлялась до определенного момента так, что окружающие её приступы воспринимали как «патриотический порыв».

Нервное напряжение в период формирования Добровольческой армии, вызванное тем, что русские офицеры просто не хотели с этой бандой связываться и туда шли экзальтированные юнкера-студенты, да совсем уж законченное отребье в погонах, спровоцировало обострение душевной болезни Лавра.

При штурме Екатеринодара стало очевидно, что командующий армией сбрендил и его верхушка этой шайки втихую прикончила…

Если же рассудок Лавра не помутился, то его должны были устранить просто потому, что тупой, но популярный среди личного состава добровольческой банды генерал (некоторый буйнопомешанные, кстати, так на толпу воздействуют, что многомиллионные религиозные секты создают) уже дело вел к катастрофе.

Маниакальное стремление Корнилова взять штурмом Екатеринодар привело бы к разгрому Добровольческой армии, которая, не имея преимущества в вооружении и личном составе, пыталась войти в большевистский город. На подступах и положили бы этих юнкеров.

Причем, сам же Деникин называет идею со взятием города идиотской авантюрой, просто слова другие употребляет, чтобы обелить автора этой операции: «В этом решении многие видели потом причину рокового исхода операции… На войне принимаются не раз решения как будто безрассудные и просто рискованные.

Первые кончаются удачей иногда, вторые часто. Успех в этом случае создает полководцу ореол прозорливости и гениальности, неудача обнажает одну только отрицательную сторону решения».

Странностей в описании Деникиным гибели командующего Добровольческой армией – вагон. Во-первых, Корнилов был убит на своем «рабочем месте», в штабе. А штаб разместил в доме в пределах видимости обороняющихся и при их огневом превосходстве:

«Ферма, где остановился штаб армии, расположена на высоком отвесном берегу Кубани. Она маскировалась несколько рядом безлистых тополей, окаймлявших небольшое опытное поле, примыкающее к ферме с востока. С запада к ней подходила вплотную небольшая четырехугольная роща.

Внутри двора – крохотный домик в четыре комнаты, каждая площадью не больше полторы сажени, и рядом сарай. Вся эта резко выделявшаяся на горизонте группа была отчетливо видна с любого места городской окраины и, стоя среди открытого поля, в центре расположения отряда, не могла не привлечь к себе внимания противника».

Радиосвязь в те времена в войсках отсутствовала по определению. Телефонной связи у Корнилова тоже не было, значит, боем штаб управлял с помощью посыльных, поэтому Антон Иванович и пишет, что расположение штаба неизбежно привлекло бы внимание противника, который наблюдал скачущих на резвых конях посыльных.

Вообще, если считать, что Деникин написал об обстоятельствах гибели Корнилова правду, то понятно, почему белых генералов так азартно лупили красные командиры, бывшие унтера. Эти генералы были военными идиотами. «Возле фермы стала наша батарея» – они еще командование армией разместили в зоне возможного контрбатарейного огня противника.

Естественно, артиллерия красных начала интенсивно лупить по тому месту: «Утром 29-го нас разбудил треск неприятельских снарядов, в большом числе рвавшихся в районе фермы. В течение трех дней с тех пор батареи большевиков перекрестным огнем осыпали ферму и рощу.

Расположение штаба становилось тем более рискованным, что ферма стояла у скрещения дорог – большой и береговой, по которым все время сновали люди и повозки, поддерживавшие сообщение с боевой линией. Но вблизи жилья не было, а Корнилов не хотел отдаляться от войск.

Романовский указал командующему на безрассудность подвергаться такой опасности, но, видимо, не очень настойчиво, больше по обязанности, так как и сам лично относился ко всякой опасности с полнейшим равнодушием. И штаб остался на ферме» (А. И. Деникин).

Но нет, начальник штаба Добровольческой армии генерал Романовский, в военном деле что-то соображал, видел, со слов Деникина, опасность такой дислокации, даже указывал на нее командующему, только не очень настойчиво, якобы потому, что сам «относился ко всякой опасности с полнейшим равнодушием». Позвольте не поверить «полнейшему равнодушию».

Офицеры штаба во время боя работать должны, а не с «равнодушием» сидеть на стульях в ожидании, когда вражеские артиллеристы возьмут штаб в вилку и начнут эту вилку делить.

Если всё о расположении штаба написано Деникин правдиво, и, наверняка, правдиво, потому что и другие свидетели смерти генерала-полуказака подтверждают это, то «равнодушие» Романовского объясняется только одним: сбрендившему командующему бесполезно было говорить что-то разумное.

Его нужно было либо в смирительную рубашку упаковывать, либо искать случая грохнуть так, что бы это выглядело как смерть от вражеского снаряда.

И такой «снаряд» прилетел в комнату, где сидел в одиночестве с заплечным мешком за спиной любимец юнкеров и кадетов, рассматривающий безумными глазами шизоида карту с красными и синими стрелками. Только это был не снаряд…

Вот домик, в котором встретил смерть Корнилов:



Типичное строение в условиях Прикубанья. Стены либо полностью саманные, либо дощатые, обмазанные глиной. Курятник. Сам командующий добровольцами находился в комнате площадью, как пишет Деникин, в полторы сажени максимум.

Понятно, что это не три квадратных метра, просто Антоша немного туповат (это очень заметно из его мемуаров), поэтому длину на ширину не догадался перемножить. Скорее всего, размеры комнаты были полторы на полторы сажени, примерно три на три метра. Курятник в курятнике.

И в эти «апартаменты» залетел снаряд… примерно, такой, каким стреляли наши танки Т-34-76 По месту расположения штаба добровольцев вела огонь, со слов очевидцев, легкая полевая артиллерия. На вооружении у нее были 76-мм дивизионные пушки образца 1902 г., вес фугасно-осколочного снаряда – 7,1 кг.

Прикиньте, какой замечательный фарш, размазанный по стенам, получился бы из человека, если бы в комнате 3 на 3 метра, в которой этот человек находился, разорвался 7-килограммовый снаряд с неплохим фугасно-осколочным действием. Хоронить было бы нечего, в гробу лежали бы куски органов и конечностей. А так выглядел эксгумированный труп Корнилова:




Кого можно убедить в том, что после взрыва снаряда танка Т-34-76 почти под носом у человека, на трупе потом обнаружится только едва заметная рана на голове и повреждение бедра?

И что было бы с межкомнатными перегородками той халупы, в которую залетел этот снаряд?

А бывший штабс-капитан Добровольческой армии А. Тюрин описывает это так:

«Над обрывом реки вдоль скамейки ходил взад и вперед генерал Деникин. Наконец он остановился и проговорил: «Они придвигают прицел все ближе и ближе». Действительно, снаряды, падавшие сначала у начала рощи, начали разрываться все ближе и ближе. Пошли предупредить об этом Корнилова. Дом фермы был весь набит людьми, сквозь которых трудно было пройти.

Вдруг раздался страшный грохот. Все здание было потрясено силой взрыва. Комната, где находился Корнилов, была наполнена белой пылью осыпавшейся штукатурки. Под ней лежал Корнилов. Бросились к нему и на бурке вынесли на двор. Он чуть хрипел, дыша. Его отнесли на берег реки и омыли от штукатурки, а через 10 минут, не приходя в сознание, Корнилов скончался. Это было в 6 часов 40 минут утра.

В то утро генерал Корнилов встал очень рано, долго сидел на кровати над картой, попивая чай. Комната, где он помещался, была маленькая, обстановка была проста и состояла из деревянной кровати, стола и нескольких простых табуретов. Кровать стояла у наружной стены, вправо от нее было окно. Перед кроватью стоял стол, а напротив, у противоположной стены, – печь.

Снаряд попал в низ стены, у которой стояла кровать. Силой взрыва генерал Корнилов был брошен на пол к противоположной стене. Ранение его было незначительно, и несколько ссадин, нанесенных частью обрушившегося потолка, не были смертельны. Но слабое сердце не выдержало такого близкого воздушного удара разорвавшейся в комнате гранаты. За роковым взрывом последовало еще несколько попаданий снарядов возле домика фермы, и затем огонь был перенесен большевиками в другое место».

Вы как хотите, но «слабое сердце не выдержало» после взрыва 7-килограммового фугаса – это круто!

Добровольческая армия подходит к Екатеринодару, выясняется, что оборона города не позволяет провести его успешный штурм. Несмотря на это, командующий от планов захватить столицу Кубани не отказывается. Войска идут на приступ. Их колошматит противник, имеющий подавляющее численное и огневое превосходство.

После первого дня штурма на совещании у командующего весь начальствующий состав армии заявляет о невозможности взятия города и губительности для войск продолжения атак. Корнилов, как баран, приказ не отменяет. Следующий день начинается новыми бессмысленными атаками.

И тут в метре от командующего разрывается фугасный снаряд, сердце его не выдерживает (ясен пень – взрыв был громкий и неожиданный, испуг гарантирован), он склеивает ласты. Тут же его заместитель, генерал Деникин, отдает приказ бросить к чертовой матери исполнение идиотского приказа и поворачивать оглобли от города. Очень своевременно кое-кто был напуган до смертельного приступа инфаркта, не находите?

Замечательно еще и место «бивуака» заместителя погибшего командующего, самого Деникина, во время прилета в курятник снаряда. Антон Иванович в штабе ошиваться не пожелал, он, как пишет А. Тюрин, благоразумно прохаживался в сторонке, хотя, как заместитель Корнилова, мог либо быть на переднем края, контролируя исполнение приказов командующего (но на передок не совался), либо в самом штабе. Больше негде ему было быть во время боя.

А был ли тогда вообще сам штаб в той мазанке, где одиноко сидел над картой Корнилов? У Тюрина: «Дом фермы был весь набит людьми, сквозь которых трудно было пройти». Это штаб, что ли? Мало того, что периодически огневые налеты противник совершает, так еще и толпы в мазанке столько, что не протолкнуться! Это штаб?! И даже заместителя командующего в нем не наблюдается. Какой-то бардельеро.

И если даже предположить, что стены домика, в котором располагался «штаб» были кирпичными, то и тогда картина выглядит нелепой, потому что никто из очевидцев не говорит о том, что тело Корнилова было засыпано кирпичной крошкой. И все равно… Никто не убедит меня, что разрыв 76-мм снаряда в комнатушке площадью примерно 9 кв. метров не превратил тело находившегося там человека в куски фарша и не снес межкомнатные перегородки.

Такая картина, которая описана во всех воспоминаниях, могла быть только в одном случае, если отбросить все «чудеса»: в помещение, которое занимал Л. Г. Корнилов, что бы замаскировать убийство под гибель от большевистского снаряда, кто-то бросил ручную гранату. Она откатилась к стене, чуть в сторону от стола, за которым сидел Корнилов, там взорвалась.

Крышка стола приняла на себя основную массу осколков, досталось ногам, отсюда рана на бедре, и попало по голове. Взрывом гранаты была проломлена у пола хлипкая внешняя стена, этот пролом потом описывали как место попадания снаряд. Понятно, что гранату бросил не диверсант большевиков…

Если бы Деникин попал в руки чекистов МГБ, то на допросе его детский лепет о событиях под Екатеринодаром не прокатил бы. Стал бы упираться, провели бы следственный эксперимент и наглядно показали бы, как выглядит труп человека, у которого под задницей взорвался 76-мм снаряд.

И, конечно, самое интересное, что могли вытянуть из Антона, свет Иваныча – какое задание получила шайка, в составе которой он был, от эмиссаров «союзников» в Новочеркасске? За выполнение какого задания им потом отстегнули 10 млн. денег?

Давайте отбросим в сторону всю дурь об их патриотизме, желании дать народу Учредительное собрание, избавить от большевистского ига, противостоять большевистско-немецкому нашествию и тому подобное.

Весь патриотизм у этих генералов выливался в идею верности долгу перед союзниками, о том, что про Учредиловку – всё вранье, как откровенно написал Шульгину Алексеев. Большевистскому игу народ откровенно радовался, даже казачество против Советской власти идти категорически не желало, и сам же Деникин об этом писал:

Борьба против немецко-большевистского нашествия выглядела вообще «изумительно»: «Операция заключалась в том, чтобы быстрым маршем захватить узловую станцию Сосыка на Кубани, в тылу той группы большевиков, которая стояла против немцев у Батайска; одновременно для обеспечения и расширения района захвата занять соседние станции Крыловскую и Ново-Леушковскую.

25 апреля Богаевский со 2-й бригадой выступил из Гуляй-Борисовки и взял с бою станицу Екатериновскую; главная колонна – бригады Маркова и Эрдели – сделав 65 верст, заночевала в Незамаевской, занятой без сопротивления.

На рассвете 26-го Богаевский, Марков и Эрдели атаковали тремя колоннами станции Крыловскую, Сосыку и Ново-Леушковскую и, после горячего боя с большими силами и бронепоездами большевиков, все три станции были заняты. Много поездов с военными материалами попало в наши руки.

В ту же ночь я перешел с колонной Маркова в станицу Михайловскую, предполагая расширить несколько задачу к северу. Но бригада Богаевского встретила уже упорное сопротивление большевиков, усилившихся подошедшими подкреплениями; добыча не стоила бы новых жертв. И я увел армию без всякого давления со стороны противника, развивавшего только сильнейший артиллерийский огонь, обратно на Дон.

Увозили с собой большую добычу: ружья, пулеметы, боевые припасы и обмундировальные материалы; уводили несколько сот мобилизованных кубанских казаков.

Должен сказать откровенно, что нанесение более серьезного удара в тыл тем большевистским войскам, которые преграждали путь нашествию немцев на Кавказ, не входило тогда в мои намерения: извращенная до нельзя русская действительность рядила иной раз разбойников и предателей в покровы русской национальной идеи…».

Получается, что называя большевиков предателями и немецкими агентами, провозглашая одной из своих целей противостояние германо-большевистскому нашествию, эти сволочи били в тыл Красной Армии, которая преграждал немцам путь. О какой морали и какой чести той погани можно после этого говорить?

Вывод отсюда один: организаторами Добровольческой армии двигали интересы сугубо меркантильные, шкурные.

Эти генералы по своей дурости вляпались в антибольшевистскую деятельность сразу после Февральской революции, после Октября подумали, что служба в прежнем качестве на хлебных должностях им в Красной Армии не светит, а счета в банках после национализации накрылись, сундуков с изделиями из драгоценных металлов запасти они не догадались, поэтому, даже если Советская власть простит им контрреволюционную деятельность (а простила бы, если бы хорошо попросили, Краснова же отпустили на все четыре стороны), то придется скидывать мундиры и идти зарабатывать на жизнь трудом на гражданском поприще.

Бежать за границу с голым задом тоже смысла не имело, там своих генералов было в избытке.

Оставалось только одно: заработать капитал, с которым можно было отвалить в парижы и прожить оставшиеся годы в комфорте. Они выбрали то, что могли выбрать люди военные, но напрочь лишенные понятия чести и долга – заработок наемника. Причем, наемника, сражавшегося против своего народа…

Сами по себе они ни англичанам, ни французам были не нужны. Колчак, к примеру, когда добровольно вербовался в британские офицеры, сразу подал рапорт о зачислении в армию, о флоте даже не заикнулся, на допросе прямо так и сказал, что командного состава в королевском флоте хватало.

И после приема на службу бритты не послали его командовать войсками метрополии, сразу же определили в Месопотамию, где был русский воинский контингент, но не успели, те части дезертировали с фронта. Нашли другое применение флотоводцу.

У шайки Алексеева и Корнилова такой возможности, как у бывшего полярника, не было.

Но какими бы неумными не были эти генералы, одно понимать они должны были без всякого сомнения: Антанту Россия в её новом виде устраивать никак не могла, слишком велики были финансовые потери.

Понимали они – судьба Германии была решена после вступления в войну США, немцы находились на последнем издыхании, значит, совсем скоро силы «союзников» будут перенацелены на борьбу с Советской Республикой.

И это произойдет в самое ближайшее время, как только прекратятся боевые действия на Западном фронте Первой мировой, так все освободившиеся войска и ресурсы будут брошены на Россию, пока не укрепилась окончательно Советская власть, пока у Совнаркома не имеется в наличии адекватных для противостояния интервенции сил.

Ждать, когда в Одессе англо-французский флот начнет высадку десанта, и оккупационное командование приступит к формированию туземных батальонов, смысла никакого не имело. В этой ситуации вопрос о приеме на службу в качестве командиров таких батальонов решали бы сами «союзники». Некоторых не взяли бы. Алексеева, например, который хоть какую-то ценность представлял в плане военного авторитета, ввиду пенсионного возраста.

Дело даже не в том, что ему было уже 60 лет, просто здоровьем не отличался, его в 18-м году описывали как маленького курносенького старичка. В штабе армии он мог еще служить, но у сипаев в штабах сидят офицеры метрополии, туземцы должны водить войска в штыковые атаки. Корнилову, ввиду авантюрного характера, не доверили бы даже роты…

Оставался один выход – явиться на мобилизационный пункт интервентов не в качестве отдельной генеральской личности в сапогах и портупее, а командующим армией. Вероятность заключения контракта и его стоимость в таком случае повышаются значительно.

Только тогда уже они не патриоты, которые ошибочно воспользовались иностранной помощью, а обычные коллаборационисты.

Если принимать во внимание именно эти цели создателей Добровольческой армии, то станет многое странное в их политике и действиях легко объяснимым.

Во-первых, отсутствие декларированной ясной цели движения. Сам Деникин в своих мемуарах в этом открыто признается и эти его слова цитируют настолько часто, что я даже не вижу необходимости их еще раз повторять. У Колчака, кстати, такая же проблема была.

Они все что-то невразумительное мямлили об Учредительном собрании и неделимости. Больше ничего выдать не сумели. Причина не в интеллектуальной беспомощности, конечно. Просто оккупанты не разрешают своим наемникам из туземцев иметь политические лозунги. Почему так, спросите?

Да этот вопрос адресуйте Гитлеру – по какой причине он Бандеру засадил за политические лозунги в концлагерь, а Власову рот так заткнул, что тот и вякать не смел? У туземных войск оккупационной армии лозунг должен быть один: как хозяин решит, так и будет!

Скажете, что я уж слишком загнул – корниловцев уравнял с предателем Власовым и Бандерой? А Гитлера с англичанами и французами? А какая разница, немцы разве не европейцы? Разница только в одном: Гитлер имел возможность проведения масштабной агрессии силами национальных войск, а Антанта – нет.

Поэтому у вермахта коллаборационисты шли в арьергарде и делали самую грязную работу, а у Антанты – в авангарде, но тоже делали самую грязную работу. И еще – война 1941–1945 гг. закончилась взятием Берлина и вся подноготная власовщины, бандеровщины и прочей нечисти вылезла наружу.

Та война, которую до сих пор называют гражданской, не завершилась штурмами Парижа и Лондона, поэтому далеко не все главные лица, причастные к ней, давали показания дотошным чекистам…

Советские историки мотивировали решение Алексеева и Корнилова уйти на Дон и там начать формирование частей Добровольческой армии тем, что казачество представляло из себя оплот реакции, потенциально могло служить мобилизационным резервом для белогвардейских войск, и, самое главное, на Дон бежало от Советской власти офицерство. Выглядело логично.

Пока не были у нас изданы мемуары Деникина. Оказалось всё ровно наоборот – казачьи области были самым малоподходящим местом для этого. К чести основной массы казачества – Советскую власть эти русские люди поняли и приняли.

Думаю, что если бы нынешние ряженные в лампасах каким-нибудь чудесным образом оказались бы перенесены в донские станицы 18-го года и стали бы произносить те антисоветские речи, которые сегодня произносят, то участь их была бы очень незавидной.

Там настроения были такие, что «Донская политика привела к тому, что командующий Добровольческой армией, генерал Корнилов жил конспиративно, ходил в штатском платье, и имя его не упоминалось официально в донских учреждениях» (А. И. Деникин).

К этому даже добавить нечего. Кто не любит мемуарную литературу, тот пусть внимательно читает «Тихий Дон», ненависть простых казаков к офицерству там густо на страницах разлита.

И если в районе Тамбова собрать толпу из «благородий» еще было безопасно, там в деревнях жило безоружное крестьянство, то среди служивого сословия такое мероприятие сопряжено со значительным риском. Тем не менее, именно на этот риск Корнилов с Алексеевым пошли.

Ситуация с наличием масс офицеров в Донской области такая же наоборотническая. Там не только сколь-нибудь значительного контингента командных кадров не было, но даже не хотели люди, носившие погоны, ехать в те места.

«Донская политика лишила зарождающуюся армию еще одного весьма существенного организационного фактора… Кто знает офицерскую психологию, тому понятно значение приказа.

Генералы Алексеев и Корнилов при других условиях могли бы отдать приказ о сборе на Дону всех офицеров русской армии. Такой приказ был бы юридически оспорим, но морально обязателен для огромного большинства офицерства, послужив побуждающим началом для многих слабых духом.

Вместо этого распространялись анонимные воззвания и «проспекты» Добровольческой армии. Правда, во второй половине декабря в печати, выходившей на территории советской России, появились довольно точные сведения об армии и ее вождях. Но не было властного приказа, и ослабевшее нравственно офицерство шло уже на сделки с собственной совестью.

Пробирались в армию сотни, а десятки тысяч, в силу многообразных обстоятельств, в том числе главным образом тяжелого семейного положения и слабости характера, выжидали, переходили к мирным занятиям, преображались в штатских людей или шли покорно на перепись к большевистским комиссарам, на пытку в чрезвычайке, позднее на службу в Красную армию.

Часть офицерства оставалась еще на фронте, где офицерское звание было упразднено и где Крыленко доканчивал «демократизацию», проходившую, по словам его доклада Совету народных комиссаров «безболезненно, если не считать того, что в целом ряде частей стрелялись офицеры, которых назначали на должность кашеваров»…

Другая часть распылялась. Важнейшие центры – Петроград, Москва, Киев, Одесса, Минеральные воды, Владикавказ, Тифлис – были забиты офицерами. Пути на Дон были конечно очень затруднены, но твердую волю настоящего русского офицера не остановили бы никакие кордоны.

Невозможность производства мобилизации даже на Дону привела к таким поразительным результатам и напор большевиков сдерживали несколько сот офицеров и детей – юнкеров, гимназистов, кадет…» (А. И. Деникин).

Мало того, что место формирования армии было выбрано там, где кадров для нее было меньше всего, так еще и условия были такими, что если бы инициаторы этого дела выпустили приказ с предписанием офицерскому составу двигаться на Дон, т. е. раскрыли бы перед казачьим населением свои планы, то порубали бы казачки эту банду раньше, чем она успела бы оформиться в более-менее боеспособное соединение.

Приходилось всё делать конспиративно. Более того, даже те офицеры, которые находились в тех местах – «…панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию.

После взятия Ростова большевиками, советский комендант Калюжный жаловался в совете рабочих депутатов на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему в управление с заявлениями, «что они не были в Добровольческой армии»… Также было и в Новочеркасске…» (А. И. Деникин).

Во-первых, оцените «красный террор», при котором тысячи офицеров шли в ЧК, хватали за лацкан кожаной куртки коменданта и говорили:

– Слышь, краснопузый, ты там у себя в журнале запиши мою фамилию и напротив сделай отметку, что в корниловцах я никогда не был, и ничего общего с ними не имел, не имею и иметь не желаю!

Комендант запись делал, офицера расстреливали, а за дверью ЧК их таких уже тысячи стояли, их записывают и расстреливают, записывают и расстреливают, очень сильно уставали чекисты в те дни. А поток желающих записаться и расстреляться всё никак не уменьшался.

Во-вторых, картинка получается очень неожиданная. Советские историки утверждали, что на Дон, который являлся гнездом контрреволюции, толпами бежали от советской власти командные кадры царской армии, из которых Алексеев и Корнилов формировали свои части.

Деникин пишет, что на революционном Дону организаторы Добровольческой армии работали конспиративно, офицеры ехать туда не желали, а те, что находились в тех местах мало того, что не шли записываться в добровольцы, так еще и в ЧК валили с заявлениями, чтобы их не считали сторонниками белогвардейцев.

Как это понимать?

Я понимаю так: советская «элита» не только газопроводы тянула в ФРГ, но и готовила почву для «вхождение в цивилизованное сообщество», для чего ей нужно было сформировать на Западе соответствующее общественное мнение. В этом вопросе надежды были на русскую эмиграцию, с которой начали заигрывать, поэтому по указанию Никиты Сергеевича Хрущева, историю «исправляли».

Из англо-французских наемников делали «ошибающихся», но «честных», поэтому начали с того, что «немного» изменили цель создания корниловской армии. Якобы, она изначально формировалась для борьбы с большевиками и похода на Москву. Получилась историческая версия, которая сегодня позволяет министрам откровенных ландскнехтов считать «ошибающимися».

Только вот маневры Добровольческой армии, которая из Ростова почему-то пошла громить не логово большевизма, а двинулась в обратную сторону, выглядят тогда очень… неожиданными. Да, вожаки беляков объясняли это решение тем, что хотели с неприветливого Дона переместиться в район антисоветской Кубани и там отожраться, отогреться, собраться с силами и как рвануть до самого Петрограда…

Оказалось, совсем «неожиданно», что кубанские казаки еще революционнее донских, а Екатеринодар непрошенных гостей встретил пулеметно-пушечным огнем. Именно так и писали они в своих воспоминаниях. И выставляли генерала Алексеева, бывшего начальника Генштаба при царе, в идиотском свете.

Все-таки штабист такого уровня представление о разведке имеет, поэтому, как хотите, но верить в то, что маршрут передвижения не был обеспечен сбором информации, в том числе и о политической ситуации на Кубани – глупость.

Добавим еще следующее. Мне приходилось служить в дивизии, которая прикрывала российскую границу от возможного нападения китайской армии, наряду с подразделениями постоянной боевой готовности, в дивизии были и так называемые кадрированные части.

Укомплектованы они были только офицерами, прапорщиками и частью сержантского состава. В случае начала войны, подразделения постоянной боевой готовности выдвигались на оборонительные рубежи и сдерживали противника, давая возможность провести мобилизацию.

Призываемый из народного хозяйства контингент направлялся в кадрированные части, и благодаря уже тому, что остов командный был готов, период от прибытия призывников до готовности подразделения, как боевой единицы, значительно сокращался.

Опять слово Деникину, который проболтался о принципах формирования Добровольческой армии: «Все эти полки, батальоны, дивизионы были по существу только кадрами, и общая боевая численность всей армии вряд ли превосходила 3-4 тысячи человек…»

Можно почти дословно воспроизвести показания, которые мог дать А. И. Деникин на Лубянке, если бы так шустро не смылся из Франции туда, откуда выдачи подобных ему не было: представителями англо-французского командования перед Алексеевым и Корниловым была поставлена задача выдвинуться в район, максимально приближенный к портам черноморского побережья России, с целью обеспечения, после выхода из войны Германии и эвакуации оттуда её войск, высадки оккупационных частей армий «союзников».

Для этого командованию формирующейся Добровольческой армии, полагаясь на местные ресурсы необходимо было создать кадрированные части, которые было возможно в максимально короткие сроки после поступления необходимых для этого денежных средств и вооружения, развернуть в полноценную армию, проведя мобилизацию местного населения.

До прекращения войны с Германией и начала высадки десантов интервентов задача Добровольческой армии определялась в максимальной дестабилизации обстановки на юге России.

А денег Антанта сразу «добровольцам» не дала. Деловые люди деньгами не рискуют, сначала нужно себя проявить, показать, что мильёны не будут на ветер выброшены. В условиях безденежья кадры подобрались «отборные».

Служить корниловской идее, которую сам «идеолог» до своей странной смерти так и не смог внятно сформулировать, отказались все, не больные головой, офицеры, которые испытывали материальные затруднения, потому как смысла записываться в добровольцы за паек и нищенский оклад в обмен на риск быть убитым, никакого не было. Овчинка выделки не стоила.

В результате под «добровольческие» знамена собрался всякий сброд: «Отозвались, как я уже говорил, офицеры, юнкера, учащаяся молодежь и очень, очень мало прочих «городских и земских» русских людей. «Всенародного ополчения» не вышло.

В силу создавшихся условий комплектования, армия в самом зародыше своем таила глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый. Нет нужды, что руководители ее вышли из народа, что офицерство в массе своей было демократично, что все движение было чуждо социальных элементов борьбы, что официальный символ веры армии носил все признаки государственности, демократичности и доброжелательства к местным областным образованиям…

Печать классового отбора легла на армию прочно и давала повод недоброжелателям возбуждать против нее в народной массе недоверие и опасения и противополагать ее цели народным интересами».

Вот этот «классовый» характер, как стыдливо Антон Иванович охарактеризовал войско, которым потом командовал, означал, что основу армии составляли рвущиеся развешать хамов на фонарях. Потом лидеры белого движения мямлили, что даже письменного приказа расстреливать пленных Корнилов добровольцам не давал…

Разумеется, войско сформированное из откровенной швали и гимназистов, разбежалось бы при первых же более-менее серьезных трудностях, поэтому сразу с каждого добровольца бралась расписка об обязательстве прослужить 4 месяца.

Теперь несоблюдение этого условия можно было считать дезертирством и поступать с нарушителем по законам военного времени. Потом личный состав был повязан расстрелами пленных, реквизициями и мародерством. Всё, пути назад из Добровольческой армии не было. Так себя это воинство показало, что даже после антисоветского мятежа в казачьих областях, отношения между войском Деникина и казачьими частями были «слегка» натянуты.

Не связывают и восстание казаков на Дону с действиями Добровольческой армии. Причину видят в политике расказачивания, проводимой советской властью. Большей глупости придумать просто нельзя. Расказачивались казачки с огромнейшим удовольствием.

С превеликим! Потому что казачья жизнь и служба – это не с нагайкой из дермантина и в спортивных штанах с желтыми лампасами фирмы «Адидас» ходить по рынку между лотков и ларьков…

Но это тема следующей книги.

И «красный террор». В прифронтовой Москве 1941 года был такой же «террор». За профашистскую агитацию грозил трибунал с гарантированным расстрелом. Несправедливо разве? Нужно было соблюдать демократические права альтернативно мыслящих граждан?

А ведь такая аналогия не оставляет места измышлениям о зверствах большевиков. Ясен перец, если бы в 20–30-х годах кто-то начал в СССР заводить речь о том, что «красный террор» был направлен на уничтожение инакомыслящих, то такого чудака просто не поняли бы: какой может быть плюрализм мнений, если страна ведет войну?

Потом менялись поколения, события тех лет отдалялись, радиотехника развилась так, что можно было слушать «Голос Америки», а оттуда неслось про зверства коммунистов в гражданскую. Ничего более умного не было придумано сусловскими идеологами, как попросить КГБ глушить враждебную пропаганду в эфире. И советская интеллигенция сделала логичный вывод: глушат – значит, боятся, значит, правда.

Мне на почту приходят письма с вопросом: почему же тогда В. И. Ленин откровенно не заявил народу, что против Советской России ведется война внешними агрессорами с использованием наемников из граждан России, ведь это сняло бы так много проблем и упростило бы внутреннюю политику?


***
Из книги П. Балаева "Анти-Стариков-2".
Спасибо коллеге boris_gallery_1 за ссылку на источник.

Tags: Великобритания Англия, Германия, Ленин, Россия, США, Стариков, Троцкий, Франция, большевик, война, войска, история, патриот, предательство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments