мера1

ss69100


К чему стадам дары свободы...

Восстановление смыслов


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
Огнём и мечом - 2
мера1
ss69100

Крещение Руси: огнем и мечом
Давайте-ка, вспомним, читатель, как излагают события, развернувшиеся после смерти Владимира, русские источники. Вот, что говорит, словно бы очнувшись от семнадцатилетнего молчания, "Повесть временных лет".

Перед смертью Владимир отправил одного своего сына, Бориса, в степь против печенегов. Вскоре он умирает, а Святополк, находящийся в это время в Киеве, скрывает его смерть, тайно вынеся тело через пролом в стене.

Кстати, так выносят из дома тех, в отношении кого возникают подозрения — не надумает ли покойничек вылазить из могилы и навещать скорбящую родню полнолунными ночами? Ещё одно подтверждение мысли, что креститель Руси умер, скажем так, нехорошей смертью.

А вот на "тайное" это погребение походит мало — ладно ещё тайно вынести завёрнутое, как мы помним, в ковёр тело старого государя, но вот тайно ночью пробить каменную стену великокняжеского терема… что ж, киевляне оглохли всем городом, что ли?

Итак, Святополк сидит в Киеве, раздаёт подарки, киевляне подарки берут, "но сердце их не лежало к нему" (референдум проводили?).

Войско Бориса уговаривает князя идти на Киев и захватить трон, но Борис идти по стопам равноапостольного батюшки не желает, и разочарованные воины расходятся, оставив миролюбивого князя с несколькими "отроками"-дружинниками (если подобное поведение показывает любовь воинов к вождю, то я, очевидно, чего-то не понимаю в людях).

Тем временем Святополк "тайно" собирает своих людей в Вышгороде — летописец, невзирая на тайну собрания, уверенно называет имена приближённых Святополка — это Путша, Талец, Еловит, Ляшко. Да что там имена, он дословно пересказывает все речи собравшихся.

Вышгородцы, кстати, выражают готовность сложить свои головы за князя — а киевляне его якобы не любят, оттого что их родня, мол, ушла под знамёнами Бориса на печенегов. А жители соседнего Вышгорода от призыва уклонились, так надо понимать?

Святополк направляет этих решительных уклонистов навстречу Борису, с целью его убить. Упомянутые четверо пришли на реку Альту (либо они уже были извещены о разбредшемся войске Бориса, либо надеялись справиться и так — что называется, "безумству храбрых поём мы песню") и услышали в ночи, что Борис поёт заутреню — его уже известили (?!!), что приближаются убийцы.

Не смутившиеся этим убийцы перебили отроков Бориса, в том числе некоего угрина (венгра) Георгия, заслонявшего господина своим телом — правда, почему-то уже после того, как убийцы пронзили его тело. Неужели знаменитая финно-угорская заторможенность тогда распространялась и на венгров?

После этого негодяи, завернув тело Бориса в шатёр, возложили его на телегу и повезли, но он, проткнутый копьями, ещё дышал. Святополк, узнав об этом (любопытно, каким образом? Впечатление такое, как будто в Древней Руси пользовались мобильными телефонами), послал двух варягов добить брата, и те, подъехав к телеге, на которой везли тело Бориса, проткнули его мечами. Так сказать, контрольные варяги.

Затем наступает очередь Глеба. Сей юный князь сидит в Муроме, ещё не подозревая, что стал сиротой. Коварный Святополк, которому необходимо отчего-то истребить и этого князя, сущего мальчишку, владетеля дальнего глухого удела, толком не признанного собственными подданными, посылает к нему известие — мол, отец захворал, зовёт тебя к себе.

Доверчивый князь отправляется в Киев вместе с дружиной, невзирая на то, что сестра всех вышеупомянутых князей Предслава послала вестника о смерти Владимира к Ярославу в Новгород, а тот, в свой черёд, уже зная не только о смерти отца, но и тайном (однако же Святополк очень плохо хранил свои секреты — то летописец цитирует его тайные речи, то братец в далёком Новгороде оказывается полностью в курсе его тайных дел!) убийстве брата, послал предупредить Глеба.

Получив это известие под Смоленском, Глеб принимается плакать и молиться, в этот момент появляются посланные Святополком убийцы во главе с неким Горясером и при полном непротивлении Глебовой дружины захватывают корабль, на котором находился в этот момент будущий святой. По их приказу Глеба зарезал его собственный повар Торчин.

Дальнейшего описания событий мы пока не касаемся. Просто предлагаю читателю перечитать ещё раз всю эту историю и высказать своё мнение. Моё же укладывается буквально в два слова. В знаменитое "Не верю!" Станиславского.

Не верится в тайные собрания, известные летописцу до последнего слова.

Не верится в стремительных вестников, порхающих туда и сюда по необъятным просторам Руси, в это время, напомню, на треть обезлюдевшей и терзаемой "умножившимися" разбойниками.

Странные чувства вызывает в этом описании Борис, которого равнодушно покидают на произвол судьбы недавно бившиеся с ним бок о бок воины — а ведь утверждается, что его любили и уважали!

Столь же изумительно равнодушие дружинников Глеба к судьбе господина — а ведь это не только его, это и их судьба тоже — кому нужны дружинники, при которых беспрепятственно режут их князя?!

И смерть его от руки собственного повара — что ж это, на этот раз люди Святополка побоялись белы рученьки замарать?

Впрочем, как раз люди Святополка производят здесь наилучшее впечатление — они верны господину, клянутся сложить за него головы, беспрекословно отправляются по его приказу вчетвером против дружины — если не против всего войска. Они и потом не бросят побеждённого, бегущего, одержимого бесом князя.

Кстати, судя по всему, одержим бесом он стал задолго до военного поражения — иначе объяснить убийства князей младше его годами, а значит, и имеющих меньшие права на престол[27], а также, судя по описанному в самой летописи поведению их приближённых, не пользующихся практически никакой любовью подданных, никак не возможно.

Святополк убил их из чистого злодейства — бешеный какой-то, право слово! Маньяк! Одно слово — окаянный!

География летописного рассказа словно позаимствована из мультфильма "Князь Владимир". Только там, наверное, ездили из Мурома в Киев через Смоленск. Это, в общем-то, всё равно, что ехать из Москвы в тот же Киев через Санкт-Петербург.

Только там, готовясь найти убийц для едущего с юга, из печенежских степей Бориса, поехали бы из Киева на север, в Вышгород. И только там в числе слуг киевского князя, не имеющего никаких выходов к Варяжскому морю, могут оказаться два варяга.

Не добавляют доверия к повествованию обильный слезоразлив положительных героев, постоянные длиннейшие благочестивые речи, которые они произносят, причём, душегубы терпеливо перетаптываются в сторонке, позволяя им договорить и помолиться, дожидаясь, очевидно, разрешения их всё же убить — каковое оба мученика и дают им.

Всё это я сократил, во-первых, из-за недостатка места, во-вторых, из-за полнейшей неважности для нашего повествования этих длинных гирлянд цитат из Ветхого и Нового Заветов, а в-третьих — чтоб у читателя не появилось слишком уж сильное сочувствие к убийцам (спокойно выдержать такие потоки елея может разве что человек, сам близкий к святости)[28].

Пожалуй, хватит зубоскальства. Недостоверность летописного рассказа об участи Бориса и Глеба и его источника — "Сказания о Борисе и Глебе" — очевидна, в общем-то, для большинства исследователей.

Обычно таких резких слов не говорят, особенно сейчас, после перестройки и вошедшего в моду кокетничанья с христианством. Обходятся округлыми фразами о "литературном характере повествования".

И при этом продолжали твердить об убийстве Бориса и Глеба Святополком с уверенностью очевидцев, хотя единственный повествующий об этом источник представляет, как, надеюсь, убедился читатель, нагромождение нелепостей самого разного толка — от географических до психологических.

Не помогал даже очевидный факт — ещё полвека спустя в княжеском роду Рюриковичей бытовало имя Святополк. То есть, князья имели свой, отличный от летописного взгляд на его "окаянство", иначе не стали бы нарекать детей именем описанного летописцем патологического маньяка-изверга.

Любопытно и то, что Титмар Мезербургский, современник событий, ни слова не говорит о злодеяниях "киевского короля" Святополка, которому польский "герцог" Болеслав помогал в войне с его, Святополка, братом, "королем новгородским" Ярославом.

Кстати, становится понятно, что, собственно, Святополк делал к Киеве в момент смерти отчима — по словам немецкого хрониста, он там сидел, но отнюдь не на престоле, а в тюрьме. Вместе с ним ели горький хлеб неволи его жена, дочь Болеслава и её духовник, немецкий (если в землях восточных славян церковь в те времена была представлена в основном греками, то в землях западных — немцами и чехами) епископ Рейнберн[29], каковой в той темнице и скончался.

Впрочем, никакой особой ясности в события рассказ Титмара не внёс. Но только в 1957 году советский историк Н.Н. Ильин высказал одну очень любопытную идею. Он решил проверить данные летописи сообщением так называемой "Эймунд-саги".

Этот памятник исландской словесности о похождениях в далёкой Руси-Гардарике двух норманнских удальцов, Эймунда и его сородича Рагнара, перевёл на русский язык ещё современник Пушкина Осип Сенковский, известный современникам как "Барон Брамбеус".

При переводе "барон" столкнулся с некоторой трудностью. Дело в том, что в саге, ясно рассказывающей о борьбе за власть на Руси сыновей Вальдамара-Владимира… ни словом не упоминается Святополк! То есть вообще! Ярислейву-Ярославу противостоят полоцкий правитель Вартилаф-Брячислав (вообще-то не брат, а племянник, но норманны в тонкостях взаимоотношений чуждого им семейства Рюриковичей разбирались плохо) и правитель Кенуграда-Киева, некий… Бурислейф.

После многих битв, выигранных Ярославом исключительно благодаря отваге и ратной хитрости земляков-сказителей (кто бы сомневался… сразу вспоминается один бравый барон из Германии, чьей отваге и неподражаемой находчивости Россия только и обязана, понятно, победами над турками — один разведывательный полёт верхом на ядре над турецкой крепостью чего стоит), Бурислейф отчего-то и не думает отступать, и наконец, два наёмника заявляют новгородскому князю, что пока Бурислейф жив, будут продолжаться "эти суматохи".

Князь отвечает уклончиво, но вроде бы положительно — и скандинавские головорезы отправляются в путь. Подобравшись к стану Бурислейфа, норманны ночью нападают на шатёр, убивают спящего Бурислейфа, забирают его голову и пускаются наутёк.

Однако обещанной награды они не получили, и, хотя скандинавские "джентльмены удачи" пытаются в рассказе "держать марку", можно догадаться, что им пришлось бегством спасаться от "благодарного" нанимателя, решившего сделать их (благо пример отца был памятен) "крайними" в этом деле. Бежали наши киллеры-викинги в Полоцк.

На дворе стояли неласковые к вольномыслию времена Николая Павловича, и Сенковскому менее всего хотелось иметь неприятности со Святейшим синодом из-за "кощунственного" пересмотра душещипательной истории двух юных князей, погибших от рук злодея-брата.

Посему он, не мудрствуя лукаво, дописал в тексте перевода "Бурислейф (Святополк)", благо к таким методам Сенковский, старый норманнист, представитель той славной школы, что не моргнув глазом уже третий век населяет страницы книг химерическими сочетаниями вроде "Варяги (норманны)", или пытается нас убедить, что там, где в летописи написано Перун, надобно читать Тор или Один[30], был привычен.

Хотя имя убитого норманнскими наймитами "конунга", ей-же-ей, нимало не напоминало Святополка. Между тем имя Святополка было в Скандинавии прекрасно известно. Его там произносили, как "Свантеплок", и даже позаимствовали его у славян (как и Владимира-Вальдамара). Сокращенно оно звучало, как Сванте — сказочник Сванте Аррениус, таким образом, оказывается тезкой киевского князя! Ничего ровным счетом не напоминало описанную летописью участь "Окаянного" князя и в рассказе об убийстве норманнами Бурислейфа. Зато рассказ об убийстве князя в шатре посреди чистого поля двумя выходцами из-за Варяжского моря до боли напоминал обстоятельства одной, описанной в летописи смерти. Да и само имя Бурислейф есть не что иное, как скандинавская огласовка славянского Борислав, сокращенно… Борис!

Так вот, ознакомившись с данными саги, советский ученый Н.Н. Ильин и сделал в 1957 году напрашивающийся вывод — настоящий убийца Бориса отнюдь не Святополк, а… Ярослав! Наш современник А.Л. Никитин пошёл дальше и сделал смелое — на мой взгляд, даже чересчур смелое — предположение, что Борислав, Борис это не что иное, как крещёное, христианское[31] имя… Святополка (и Сенковский, получается, неожиданным для себя образом оказывается прав).

Благо культ Глеба, складывается впечатление по древнерусским находкам, чуть не на век старше культа Бориса. Всё же я погожу присоединяться к такому мнению — представить себе, что одного и того же человека восславляли как святого и проклинали как "Окаянного" за убийство его же самого… у меня, честно скажу, от таких виражей кружится голова.

Однако всё же — кто убийца, кому верить, летописи или саге? Лично я предпочитаю сагу — её рассказ жизненнее, её герои не напоминают плаксивых и болтливых героев и безмозгло-злобных злодеев из латиноамериканских сериалов. Она больше считается с реальностью. Кроме того, её правдивость (там, где речь не идёт о неустанном хвастливом подчёркивании заслуг земляков) подтверждается даже археологией.

Летопись утверждает, что Ярослав Владимирович был хром с детства, сага — что он охромел в битве. Найденные останки Ярослава (по черепу коих сделан известный каждому школьнику скульптурный портрет князя) не обнаруживают следов какой-то врождённой болезни или детского увечья, зато на костях ноги — след полученного и зажившего уже в зрелые годы ранения.

А ещё меня настораживает одно обстоятельство в отношении Ярослава Владимировича. Как и все знатные мальчики и юноши Европы (и не только Европы) того времени, Ярослав рос у одного из приближённых отца, "кормильца", как тогда говорили.

Кормильцем Святослава был Асмунд, кормильцем самого Владимира — Добрыня. А знаете, читатель, как звали кормильца Ярослава?

Блуд. Тот самый злополучный воевода несчастного Ярополка, предавший своего государя сыну хазарской рабыни. Соучастник братоубийства. Как хотите, читатель, а к воспитаннику такого типа у меня как-то маловато доверия.

И если среди подозреваемых в братоубийстве оказывается воспитанник соучастника такого же преступления — то кому как, а мне этого и без "Эймунд-саги" достало бы, чтоб заподозрить новгородского правителя.

Любопытно, кстати, что "Мудрым" Ярослава потом уже нарекли историки, с подачи певших "распространителю православной веры" хвалы летописцев. Современники называли его Хромцом. А европейский хронист, современник Ярослава, Роджер, переводит, очевидно, его прозвище на латынь — Малескло-дус. Злой Хромец.

Летопись, кстати, сохранила упоминание об ещё одном подозрительном деянии (точнее, злодеянии) "Злого Хромца". Незадолго до того, как он объявил народу Новгорода, что великий князь Владимир умер, его варяжский отряд был полностью перебит "стихийно взбунтовавшимися" новгородцами на дворе какого-то Парамона — судя по имени, ревностного христианина — в быту-то у большинства русичей, пусть и крещёных, христианские имена не войдут в обиход ещё очень долго.

Потом новгородцы отправляются на двор Ярослава, судя по всему, ничуть не ожидая какого-то недовольства князя истреблением его наёмников. Немного странное для бунтовщиков поведение, вам не кажется, читатель? Тут победителей варягов, однако, ожидает гибель — княжьи люди убивают их. Эта череда умертвий напоминает времена "святой" Ольги.

Вовремя, очень вовремя ускакали Эймунд и Рагнар в далёкий Полоцк. Не то и им лежать на Парамонем дворе, как и их друзьям по варяжской ватаге (на востоке, в Византии-Микльгарде и на Руси-Гардах, норманны обычно вливались в отряды варягов).

Вина же последних могла состоять только в том, что они могли что-то слышать от исполнителей убийства — а потом, пущей надёжности для, под нож пустили и их убийц.

И всё же — в чём же причина того, что убийство Бориса (Глеба пока оставим в стороне) приписали именно Святополку? Отчего летопись и "Сказание о Борисе и Глебе" пышет в его адрес такой яростью?

Конечно, Ярославу и его потомкам надо бы понадежнее опорочить свергнутого и загубленного законного государя. Но ведь князья-то, потомки Ярослава, называли своих детей Святополками — а вот Ярославами ещё долго, кстати, не называли — значит, не в князьях тут дело! А в ком, если не в них? В церкви?

Но чем же Святополк провинился перед церковью, что та, позабыв и точно такое же деяние "святого" Владимира, и полнейшую обыденность убийства ближайших родичей (не только братьев, но и отцов, и матерей!) в "богоспасаемой" Византии[32], откуда пришла на Русь "благая весть мира и любви", начинает вдруг языческой вельвой выкликать проклятия "братоубийце"?

Предупрежу сразу, читатель, — прямого ответа на этот вопрос в источниках нет. Но есть целый ряд подозрительных обстоятельств.

Летописец, расписывая злодеяния "Окаянного" Святополка, в сердцах проговаривается — тот-де "не знал", что кроткий царь Давид (кстати, "прославившийся" массовым истреблением пленных и впервые в мировой практике использовавший для этих целей печи — за тысячи лет до Освенцима — 2-я Книга Царств, 12:31) в псалмах сказал по поводу подобных деяний то-то и то-то.

Как странно, однако же — собиравший со всей земли на предмет обучения книжной, в первую голову, конечно, библейской, премудрости детишек Креститель не удосужился обучить оной собственного, пусть и приёмного, сына?!

В летописи же, во время описания взятия войсками Ярослава Новгородского Киева, сказано: "погоре церкви". Лев Николаевич Гумилёв предположил, что жгли церкви воины Ярослава, и сделал на этом основании чересчур далеко идущие выводы — о чуть ли не язычестве ещё не провозглашённого Мудрым князя.

Однако это мнение не подтверждается ни одним источником — и русские, и скандинавские, и германские, и византийские источники знают Ярослава как убеждённого христианина. Если его "обращение" состоялось в Киеве, церковные авторы не оставили бы без внимания столь излюбленного ими (от Бравлина и Аскольда до Владимира) сюжета — язычник и разоритель христианских святынь, одержав физическую победу, сам побеждён могуществом "истинной" веры.

А может, речь шла о том, что во взятом Киеве были погоревшие, разрушенные церкви? И не надо лицемерного негодования по поводу вандализма язычников! Во-первых, это не их учили подставлять правую щеку, схлопотав по левой, "любить врагов своих" и "благословлять ненавидящих их".

Чужаки и отступники рушили их святыни — не их ли правом было воздать святотатцам по справедливости? В конце двадцатого века кроткие и всепрощающие христиане предпочитали, дорвавшись до власти, вместо того, чтоб выстроить новые церкви, отнимать у городов музеи и детские кинотеатры. Кто кричал о вандализме в те дни — пусть бросит камень в воинов Святополка.

Во-вторых, церкви как раз и ставили сплошь и рядом именно на тех местах, где стояли разрушенные языческие святилища. А место для этих святилищ было — в глазах язычников, по крайней мере — не человеческим произволом, а волей Богов. Они, в отличие от христиан, не могли построить храм где вздумается. Приходилось расчищать места. Только и всего.

Летописи восславляют Ярослава за неимоверные заслуги в деле распространения христианства на Руси — при нём-де оно начало "шириться и укрепляться". Простите, но он, по тем же летописям, построил всего лишь четыре церкви — в чём же состояли его заслуги в "расширении и укреплении" христианства?

В годы, последовавшие за победой Ярослава, летописи сообщают об освящении нескольких, ещё вроде бы при Владимире возведённых церквей. В их числе ни много ни мало — возведённая Владимиром на месте повергнутого Громовержца Десятинная церковь, первая церковь православной Руси. Может, их пришлось святить заново?

Наконец, в саге об Эймунде советник "конунга Ярислейфа" сообщает ему о противнике: "Я слышал, — и это очень вероятно! — что он отступится от христианской веры". Правда, говорится это про Бориса-"Бурислейфа".

Есть такой интересный вид источников — миниатюры Радзивилловской летописи. Понятно, их не по разу перерисовывали и правили, и на них вполне можно встретить, скажем, варяжского воина в рыцарском шлеме с подвижным забралом XV века.

Но там же можно увидеть и классический каролингский меч эпохи викингов и варягов в руках Святослава, и корчагу X века. На миниатюре, посвящённой убийству Андрея Боголюбского, у него отрублена правая рука, а в тексте — левая. Исследование останков князя показало — миниатюра ближе к истине.

Там же отражено участие в убийстве жены князя — про которое текст летописи молчит, но не молчат другие источники.

Так вот, на миниатюре, повествующей об убийстве Бориса, святой князь простёр в молитве руки к столбу шатра, на котором висит маленькая иконка с осьмиконечным крестиком (любопытно было б поработать с оригиналом миниатюры — не дорисовка ли?) и… меч.

Борис молится на меч, по древнему скифскому обычаю? Георгий Михайлович Филист, автор замечательной книги "История "преступлений" Святополка Окаянного", полагает, что Борис был как раз сторонником прежней религии и союзником Святополка. Но возможно, в саге отразились просто сведения о пристрастии к старой вере киевского государя.

Что до Бориса-Борислава, то его облик, канонизированный церковью, даже на уровне внешнего облика далёк от исторического. В источниках при его описании говорится, что князь "ус млад имел", ибо сам был, мол, не в великих летах — а ни про волосы, ни про бороду ни слова не говорят.

Оно и понятно, русские князья того времени — и Ярослав (судя по изображению на его печати, найденной в Новгороде), и Святополк (на его монетах), и их отец (на монетах же), как и великий дед их Святослав, брили бороды, оставляя усы, да и волосы сбривали, кроме прядей-чуприн на макушках.

Но христианскому праведнику такой облик иметь не пристало — и иконописцы снабдили Бориса византийскими кудрями до плеч и византийской же круглой бородкой…

За что был брошен в темницу вместе с женой князь Турова — того самого Турова, в который вплыли по потёкшей кровью Припяти кресты — своим равноапостольным отцом? Не повторил ли он судьбу Владимира Болгарского? И о чём думал, когда верные вышгородцы сбили замки с темницы — и шёпот холопов тлел по тёмным углам перепуганного государева терема, над сочащимся алым ковром?

Нужны ли ещё другие причины для объяснения ненависти церкви к этому человеку? Вам, читатель, — возможно. Мне — нет. Но чему поражаюсь — так это хитроумию церковных иерархов. Замолчав язычество Святополка, они хитроумно "повесили" на него как раз преступление, могущее пуще всего отпугнуть язычника — убийство братьев.

Желающих разобраться во всех перипетиях той войны отсылаю к труду Филиста — там они, по моему мнению, изложены наиболее убедительно. Для меня же важно одно: распря за киевский престол оказывается эпизодом развязанной отцом братьев гражданской войны за крещение Руси.

В этой войне государь Руси, Святополк Ярополкович, законный наследник и правитель Руси, оказался на стороне Родных Богов и предков. Подобные примеры вполне известны — сын христианки Ольги Святослав был язычником, как и сын крестителя Болгарии Владимир, как и его внучатый племянник Боян Симеонович.

Возможно, к Святополку примкнул и другой сын крестителя Руси, Борис — но врагам удалось убрать его и возвести вину за убийство на Святополка. Сказалось византийское просвещение!

Кстати, слово "Окаянный" к Каину имеет отношение только в фантазии летописцев. Оно происходит от русского слова "Каяти" (в "Слове о полку…" — "кают князя Игоря"). Прозвище это можно понимать или как "проклятый", или же как… обвиненный, оклеветанный. Охаянный, проще говоря.

Кто же убил Глеба? Тут всё совершенно неясно. Иноземные источники о юном князе вообще молчат. Не был ли он как раз христианином, бежавшим от язычников в Новгород — как раз в этом случае логично оказаться недалеко от Смоленска. Или, при виде приближающейся ладьи со знаком Святополка на парусе, повар Торчин внезапно полоснул по горлу юному князю?

Ещё меньше ясности со Святославом и с тем обстоятельством, что его смерть осталась неописанной, сам же он не был удостоен звания святого — ну не оттого же, что церковникам ещё икалось от имени свирепого язычника, его тезки и деда?

Не Святополк, однако, был последним сторонником древней веры среди крупных князей. И последней жертвой клеветы летописцев был не он.

Где-то в это же время, когда дружины, осенённые стягами с изображениями, с одной стороны, креста и ликов святых и символов Солнца и Грома — с другой, сходились на кровавых полях, у племянника Святополка, Борислава-Бориса, Глеба и Ярослава, Брячислава Изяславича Полоцкого, внука несчастной Рогнеды, родился сын Всеслав.

Про него в летописи сказано, что родился-де полоцкий князь "от волхвованья". Якобы на его голове всю жизнь оставалась какая-то "науза" — языческий амулет, и в результате этого полоцкий князь был "жесток на кровопролитье".

От какого "волхвованья" был зачат Всеслав, понять трудно, но несколько раскрывает глаза на происходящее одна много более поздняя история: когда великий князь Московский Василий III женился на юной Елене Глинской, сам при этом будучи в весьма почтенных летах, ему якобы пришлось прибегнуть к помощи чародеев, чтоб зачать молодой жене сына.

От этого-де сын, Иван Васильевич, будущий первый царь Руси, которому суждено было остаться в её истории под прозвищем Грозного, вырос жестоким и кровожадным.

Если кровожадность православного царя (вскользь заметим, что жертвы этой кровожадности за все годы царствования Ивана Васильевича уступали в числе едва ли не годовому "урожаю" смертных приговоров, "без гнева и пристрастия" вынесенных скучными серенькими стряпчими в Англии того времени) несомненна, то доказательств "жестокости на кровопролитие" полоцкого государя в летописях не найти.

Напротив, жестокими там выглядят его противники, князья Ярославичи — Изяслав, Святослав и Всеволод. Впрочем, всё по порядку.

Полоцкой летописи до нас не дошло. По некоторым сведениям, она погибла в пожаре Москвы 1812 года, том же, что поглотил рукопись "Слова о полку Игореве" и множество других бесценных источников. Об этом, конечно, можно только сожалеть, ибо, без сомнения, в ней мы могли увидеть совсем иное отражение взаимоотношений полоцкого князя и Ярославичей.

Однако кое-что можно вычитать и в "Повести временных лет" — монахи Киево-Печерского монастыря, где создавалась летопись, находились в сложных отношениях с киевскими князьями, да и искажать события люди Средневековья умели плохо, до изощрённого вранья XX века им было ещё очень и очень далеко.

Так, битва Ярослава с Брячиславом, отцом Всеслава, на реке Судоме подана летописью как победа "Мудрого" князя. Вот только после этой "победы" в руках полочан ни с того ни с сего оказываются такие стратегически важные пункты, как Витебск и Усвяты.

Поневоле вспомнишь, как в трудах греческих историков Льва Диакона и Иоанна Скилицы православные войска Второго Рима одерживают победу за победой над язычниками-"россами", а те почему-то после каждой "проигранной" битвы оказываются всё ближе и ближе к столице православной империи..

Уже знакомая нам "Сага об Эймунде" вносит некоторую ясность — не без помощи всё тех же удалых побратимов Брячислав исхитрился захватить в плен жену Ярослава, шведскую королевну и ободритку по матери, Ингигерд. С такой ценной заложницей Брячислав сумел выторговать у опасного дяди мир.

Слагавшие саги норманны не подозревали, очевидно, об очередной, хоть и невольной, заслуге Эймунда и Рагнара перед новым нанимателем. В руках Брячислава находилась не только жена Ярослава, но и свидетели его злодеяний, исполнители его приказов.

В результате властолюбивый "Злой Хромец" скрепя сердце вынужден был смириться с независимостью Полоцка, независимостью не только политической, но; возможно, и духовной. В частности, хотя первый епископ, Мина, был отправлен в Полоцк ещё при Ярославе, епископия в нём установилась почти столетием позже.

Нет сведений, чтобы Мина был изгнан местными жителями, как целый ряд муромских епископов, или убит ими, как Леонтий Ростовский. Вероятно, епископ попросту проживал на княжеском дворе Полоцка, как живой символ лояльности, местных князей киевской власти и новой вере.

В Полоцке благодаря Эймунду с Рагнаром, скорее всего, знали подлинную историю убийства Борислава-Бориса. Всеслав назовёт Борисом одного из своих сыновей — а ведь культ святого Бориса к тому времени ещё не сложился, да и с христианством полоцкий владыка был, как мы ниже сможем увидеть, в сложных отношениях.

Скорее всего, это было своего рода напоминанием киевским Ярославичам — в Полоцке знают и помнят тайну их отца. Отношение же к киевской власти вполне определялось памятью о Рогнеде и её отце, в честь которого был наречён ещё один сын Всеслава.

До какого-то периода отношения Полоцка с Киевом были мирными. В середине XI столетия из степей к русским пределам подошли новые кочевые племена, родственные печенегам гузы, или, как называли их на Руси, торки.

Всеслав Брячиславич не остался в стороне от общерусского дела, вышел на реку Рось, навстречу кочевникам, с другими князьями. Впечатлённые русской силой, торкй просили мира и получили его, поселившись в качестве союзников у русских границ, южнее реки Рось — теперь граница Руси с кочевым миром пролегала здесь, в одном конном переходе от Киева.

Времена Олега, Игоря, Святослава остались в прошлом, времена побед над кочевниками, пусть и более скромных, Владимира Мономаха ещё не настали.

Несколько позднее Всеслав предпринял поход на Псков. Псков, как и родной город Всеслава Брячиславича, был населён кривичами — одним из восточнославянских народов.

В XI столетии складывание современных восточнославянских народностей, великороссов, белорусов и малороссов-украинцев, ещё не только не было закончено, но даже не начиналось — в городах местная родовая знать смешивалась с пришлой дружинной русью, прежние малые державы-"княжения" не только не объединялись, но скорее дробились на города-государства, "волости".

Всеслав, судя по всему, пытался восстановить союз племён, "княжение" кривичей. Возможно, впрочем, он пытался всего лишь освободить псковского князя Судислава, возможного соратника в борьбе с киевскими князьями.

Ему воистину не за что было любить Ярославичей — в своё время "Злой Хромец" бросил его в темницу в его собственном Пскове, где несчастный и просидел двадцать четыре года. Впрочем, хорошо было уже то, что беднягу оставили в живых — он был слишком близким соседом Новгорода, чтобы его смерть можно было спихнуть на происки "окаянного" Святополка.

В 1059 году его "освободят" Ярославичи — и немедленно постригут в монахи. Умрёт злополучный князь в 1063 году. По некоторым летописям, Судислав был сыном даже не Владимира, а его старшего брата — Олега Древлянского.

Что ж, если это так, то этому княжескому роду, мягко говоря, не везло. Безуспешным остался и поход на Псков полоцкого князя — как раз после него Ярославичи поспешили заточить злосчастного дядьку в монастырь.

В 1066 году Всеслав ударил на Новгород. Этот город тоже был частью Кривичской земли, и один из трёх старейших городских районов-концов, Людин, или Гончарный, заселяли, по мнению археологов, именно кривичи[33].

Новгород Всеслав взял. Несколько странно, что, безуспешно осаждая Псков, в те годы совсем крохотный, полоцкий князь добился полного успеха под стенами Новгорода. Очень возможно, что ему помогали изнутри — те же жители Людина конца, для которых правитель Полоцкого княжества был их, кривичским, государём.

В Новгороде Всеслав разгромил выстроенный Ярославом храм Святой Софии. Он снял с неё колокола и светильники-паникадила, как бы выколов глаза и отрезав язык главной христианской святыне Новгородской земли.

Колокола и паникадила были отправлены в Полоцк и нашли себе место в выстроенной отцом Всеслава в 1040-х годах Софии Полоцкой — соборе-тёзке знаменитых храмов Константинополя, Новгорода и Киева.

Построив этот храм, Брячислав Изяславич скорее выражал величие родного города, его способность быть если не равным, то хотя бы сопоставимым с этими городами мирового значения. Впрочем, возможно, он-то и был истовым христианином, тут всякое бывает — иной раз сын такого христианина оказывался не менее ревностным приверженцем старой веры.

О Святославе, сыне "святой" Ольги, Владимире, сыне "святого" Бориса, и сыне пусть и не святого, но вполне благочестивого христианина, Симеона Великого, Бояне, мы уже говорили.

Сам Всеслав Брячиславич в друзьях новой религии не значился совершенно определённо. Иначе не объяснишь ни, не побоюсь этого слова, ритуальную расправу с христианским собором в Новгороде, ни ауру языческих легенд о "волхвованье", наузах, оборот ничестве вокруг полоцкого князя, якобы способного в ночи, "окутавшись синей мглой", то "лютым зверем"[34], то волком, преодолевать чудовищные расстояния — от Дудуток под Новгородом, где, очевидно, расположился его стан, до белорусской речки Немиги, от Киева до крымского Тмутороканя, в Киеве слышащего звон родных полоцких колоколов.

После его посещения в новгородском Софийском соборе остались следы кострищ — очевидно, в главном храме новгородских христиан справляли языческие обряды. Учёные даже предполагали, что "Волх Всеславич", князь-оборотень из русских былин, это и есть Всеслав Полоцкий, да вот только реальных доказательств этому, кроме темы оборотничества и созвучия Всеславич-Всеслав, не нашли.

Волх из былин имеет много больше общего с легендарным Волхом или Волхвом из новгородских легенд, сыном не менее легендарного Славена-Слава, прародителя ильменских словен, возглавившего переселение племени на ильменские берега[35].

Братья Ярославичи равнодушными к походу полоцкого язычника не остались. Очень скоро их войско обрушилось… нет, не на Всеслава, на оставшуюся без защиты Полоцкую землю.

Напав на богатый город Менск (ныне Минск), христолюбивые братья разграбили его дотла, истребили мужское население, а детей и жён угнали в плен.

***
Из книги Л.Р. Прозорова "Язычники крещёной Руси. Повести Чёрных лет".


  • 1
Если текст соответствует картинке... Киношная, Мэл гибсоновская...

Да какая разница? Я амерофильмы вообще не смотрю.

Я вообще фильмы не смотрю.
Вы прицепили картинку к тексту.
Картинка насквозь высосана из пальца.
Соответственно, мой комм.

Было известно различие.
"Лета 862. В Ладоге престол. Синеус в Белозере. Трувор в Изборске. Рюрик со братиею своими домами, собравшись и взяв русь с собою, пришли к славянам и утвердили город старый Ладогу. И сел старший из них Рюрик в Ладоге, другой Синеус сел в у нас в Белозере, а третий Трувор в Изборске. От тех варяг прозвалась страна сия Русь, что потом Новгородская страна именовалась; ибо прежде были князи по родам их, а ныне владеют бывшие от рода варяжского" (Василий Татищев "Повесть временных лет")

Владеть начали в 988 году, а приписали - от князя Рюрика. Данной манипуляцией, князя Рюрика записали в варяги, русичам написали миф о начале земли русской и с помощью религии подселили варяг и славян.





  • 1
?

Log in

No account? Create an account