мера1

ss69100


К чему стадам дары свободы...

Восстановление смыслов


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
Из доклада И. А. Родионова в Русском Собрании 7 марта 1912 года: Что делать? (3)
мера1
ss69100
...IV

С прекращением пьянства и то неимоверное количество всякого рода преступлений, а следовательно и судебных дел, в которых буквально тонут наши несчастные судьи, понизится в такой степени, что даже и сказать-то теперь рискованно, потому что покажется невероятным.

Подавляющая часть тягот свалится и с плеч полиции.

Это настолько очевидно, что и доказывать не приходится, но я позволю себе привести выдержку из высоко-патриотической и обстоятельной речи члена З-й Государственной Думы М. Д. Челышева.

Губернатор штата Канзас в Северной Америке в своем отчете правительству за 1905 год писал: "С введением запретительной системы (продажи вина) многие из наших тюрем опустели; работа полицейских властей в больших городах уменьшилась на одну четверть, а в городах третьего и четвертого рангов полицейская деятельность свелась на нет".

Подобный пример не единичен.

А вот, в противовес первому, безыскусственное повествование из живой русской действительности: "Она (водка) высасывает у несчастных и горемычных нас жителей 32.000 руб., а именно у тех же несчастных алкоголиков и пьяниц, с которыми приходилось много иметь скандального дела по сбору окладных податей, которых только и состоит всего 3000 руб. за весь год и приходится получать со стражниками" (Выдержка из письма ь 50 брошюры "Пощадите Россию!" М. Д. Челышев).

Зачем далеко ходить за объяснениями народной нужды, народного настроения, народного недовольства и горя? Эти объяснения налицо.
Из приведенной выдержки ясно, что одна деревня, затерянная среди сотен тысяч других таких же русских деревень, добровольно относит в кабак ежегодно по 32.000 р., тогда как сумму окладных платежей, почти в 11 раз меньшую, властям приходится взыскивать только при воздействии стражников, т. е. силой и со скандалами.

В настоящее время правительство тратит сотни миллионов за голодную нужду. Вы, быть может, думаете, что в голодных местах пьют меньше.

Не знаю, как теперь, но в прежние голодные годы пили больше, чем обыкновенно. "Голодную" ссуду пропивали почти всю до копейки, и в балансах министерства финансов от голодной беды обыкновенно не оказывалось никакой бреши.

Суммы, которые значились в графе чрезвычайных расходов, как убыль на помощь голодающим, почти целиком возвращались в государственную кассу в виде дохода по графе "правительственные регалии".

Недаром в наших местах народ в один голос говорит: "Ежели бы хошь на три года казенки закрыли, мы бы в енотовых шубах ходили".

С отрезвлением народа, а следовательно со значительным понижением преступности, и траты государственного казначейства на содержание судебного и полицейского персоналов, на тюрьмы, арестные дома, каторги и т.п. сократятся в значительной степени.

Гуманность и великодушие царское, облеченные в мягкие законы, обыкновенно недостойными и невежественными подданными трактуются как слабость.

Отсюда клич: "Все позволено!". Отсюда неуважение законов, суда и властей, отсюда страшное увеличение преступности, потому что вместо справедливости и правды внедряется право всякого делать то, что ему вздумается.

Наши гуманные законы породили и укоренили в народе полное беззаконие. Никто не уважает такого слабого закона и не страшится преступить его. Наши гуманные суды с их снисходительными приговорами и мягкими карами доводят до отчаяния законопослушные элементы населения и, конечно, вызывают поощрение к дальнейшей непочтенной деятельности в стане преступников.

У нас столичные присяжные заседатели, движимые милосердием за чужой счет и за счет чужой безопасности, руководствуясь исключительно своим мнимо гуманным настроением, сплошь и рядом оправдывают убийц, кощунников, грабителей и, что еще хуже, - охотников и охотниц обливать серной кислотой чужие лица.

Недавно одной преступнице, облившей из ревности серной кислотой лицо не своему неверному другу, а по ошибке какому-то совершенно постороннему, ни в чем неповинному, человеку, суд в Петербурге назначил что-то около года тюремного заключения. Может ли быть что-нибудь несправедливее, непоследовательнее и нелепее такого мягкого приговора?

Ведь преступница, изуродовав лицо, попортив глаза неповинному человеку, хуже чем насмерть убила его.

Она сделала его уродом и калекой и оставила ему жизнь только для того, чтобы он до гробовой доски мучился, проклиная этот жестокий и несправедливый к нему мир и был обузой для своих близких.

Каков же это суд? Выполняет ли он свое назначение? Нет, он не только не выполняет его, но он еще издевается над справедливостью и правдой.

Какое-то массовое скудоумие, какое-то умопомрачение... Преступники являются и обвинителями, и беспощадными судьями, и жестокими палачами своих, часто ни в чем неповинных, жертв, а законные государственные и совестные судьи во имя сомнительной гуманности не смеют быть справедливо суровыми с самозванными палачами.

Какое-то сентиментальное слюнтяйство на почве духовной близорукости и полного непонимания того, что творится и к какому непоправимо печальному концу приведет Россию их хваленое мягкосердие.

Как звук трубы в лесу отдается тысячами отголосков, так и каждый несправедливый акт милосердия к преступнику при современном озверении нравов родит тысячи аналогичных преступлений.

В нашем законодательстве имеется ст. 38 Уст. о Наказ. нал. Мир. Суд., особенно часто применяемая в деревенской судебной практике.

Статья эта предусматривает буйство, озорство и тому подобные деяния, сделавшиеся обычными в пьяной, безсудной деревенской жизни, и карает виновных арестом не свыше 7 дней или штрафом не свыше 25 рублей.

Судьям прибегать к штрафам бесполезно, потому что почти всегда с буянов или нечего взять или невозможно взять. Остается единственная кара - арест. У озорников сложилась уже своя поговорка: "Што, стеклы - то выбить?! Семь дней отсидки. Только и всего".

И в судебных камерах разыгрываются такие, ставшие стереотипными, сцены: обвиняемым является какой-нибудь субъект, уже раз 30 привлекавшийся к ответственности за учиненные дебоши и столько же раз понесший наказания. Судья допрашивает его по 31-му делу.

В камере судьи он уже так примелькался, что стал почти своим, домашним человеком. И вот на вопрос судьи обвиняемый, едва сдерживая веселую, с оттенком фамильярности, усмешку, заявляет: - "Признаю себя виновным. Так что был выпимши. Прошу применить низшую меру наказания".

Он чувствует себя в некотором роде героем, он доволен собой и щеголяет тем, что по долгой практике настолько набил руку, что научился отвечать судье "по-ученому".

Судья по закону не имеет права назначить ему кару выше 7 дней ареста. Но и судья, и все обитатели околотка знают, что подобный субъект избрал себе род увеселительной забавы в битье чужих стекол, в обругивании и побоях своих соседей и придет по 41-му и 51-му аналогичному делу и будет держать себя в судебной камере с присущей ему веселой развязностью, и также "по-ученому" будет отвечать на вопросы судьи. А почему? Да только потому, что он отделается одной неделей безмятежного спанья под арестом и больше ничем.

А между тем такой господин мало того, что наозорничал, причинил материальный урон своему ближнему, он, может быть, до смерти перепугал детишек или беспомощных стариков.

Не подлежит сомнению, что если бы на таких скандалистов за повторное буйство налагали и взыскания более суровые и с каждым новым аналогичным проступком взыскания увеличивали, то охотников озорничать оказалось бы несравненно меньше, и жилось бы деревенскому населению несравненно спокойнее и легче. Надо заметить, что деревенские скандалисты и хулиганы настолько терроризировали население, что потерпевшие, из боязни еще худших зол от буянов, и совсем не обращаются в суд.

Тогда уже таким буянам нет удержу, и они являются бичом целого околотка.

И сотни тысяч подобных "пустяковых" дел, отравляющих жизнь горемычной деревни, вовсе не доходят до ведения юстиции и полицейских властей.

Такое бессилие перед буянами нередко кончается вот чем. Соседи терпят-терпят; злоба против буянов накопляется и накопляется; управы со стороны властей нет никакой. Подходит праздник; все пьяны, возбуждены; малейшие повод, скверное слово, грубая выходка, последовал взрыв; буян искалечен или отправлен на тот свет.

Половина деревни идет под следствие, под суд, а там тюрьмы, ссылки, каторги... А сзади тянется целая вереница обездоленных жен, голодных ребятишек, беспризорных стариков...

Какая же причина вызвала такую бездну зла?

Мягкие, гуманные судебные кары.

С тех пор как отменены у нас телесные наказания и особенно после 1905 года, народ и главным образом деревенская молодежь - охулиганились, одичал и, как лошадь с норовом, не идет ни в какие оглобли.

Такая разнузданность, помимо других причин, объясняется тем, что в глубине сознания каждого парня укоренилось убеждение, что каких бы гадостей он ни натворил, хотя бы убил отца, мать, изнасиловал сестру или осквернил святыню, его телесная неприкосновенность обеспечена законами, "драть" его не смеют.

Какие же меры укрощения действительны для такого дикого человека, полуживотного? Совести он уже от отца не унаследовал. Тот пропил ее. Бога он знать не хочет; тюрьма является ему не мачехой, а родной матерью.

Когда лошадь не поддается выездке и бьет тарантас, то кучер приводит ее к подчинению при помощи хорошего кнута, если же кучер окажется на первых порах недостаточно опытным и решительным, то впоследствии со строптивым животным придется много повозиться и, в большинстве случаев, такая лошадь все-таки остается навсегда дурноезжей.

Современная мера наказания - тюрьма, как я уже заявлял в моем первом докладе, вовсе не является наказанием.

Теперь народ настолько опустился,  что перестал стыдиться тюрьмы, как бесчестия, и преступники с охотой идут в теплую, чистую казенную квартиру с жирной даровой кормежкой.

Дома он перебивается с хлеба на квас, и этот хлеб дается ему не без труда, а в тюрьме ежедневно кормят убоиной, работать не заставляют, летом же отпускают к себе на дом, в деревню. Что же? Спи, ешь, благодари Бога и попечительное начальство и ни о чем не заботься.

На каком здраво сформулированном основании эти преступники, провинившиеся пред своими согражданами, садятся на шею этих полунищих сограждан, едят их хлеб, пользуются от них квартирой, отоплением, освещением, одеждой, надзором? Разве не в праве каждые мирный гражданин задаться таким вопросом: меня же он обворовал, оскорбил, искалечил и я же должен содержать его. Где тут хоть тень справедливости?

Такое неумное и явно вредное решение важного вопроса о мерах наказаний можно объяснить только тем, что наши законосоставители, будучи сами продуктом гуманной эпохи, при этом безнадежными теоретиками, совершенно незнакомыми со всем многообразием серой, подлинной жизни, особенно крестьянской, при писании законов руководствовались не опытом и не здравым житейским смыслом, а модным маниловским мягкосердечием за чужой счет.

Заветным их желанием было дать не самые целесообразные, практические и мудрые, а значит и хорошие законы, а самые наилиберальнейшие и самые подробные. Писали они эти законы не для подлинного человека с его страстями, слабостями и пороками, ибо такого человека они не знали, а для человека теоретического, не существующего, для какой-то раскрашенной их воображением куклы.

И в результате они добились своего: написали и тщательно, до мелочей, разработали действительно наилиберальнейшие, действительно подробнейшие законы, со множеством всевозможных ходов и выходов, и законы эти на практике оказались прекрасными, но только для одной стороны: для преступников; для потерпевших же, для мирных, законопослушных граждан, т. е. для тех миллионов тружеников, которые, кряхтя и охая до надрыва, тащат на своих плечах весь громоздкий и тяжелый государственный груз, эти законы являются прямо бичами.

Жизнь посмеялась над нашими законами, но посмеялась и смеется горько, кровавыми слезами, сквозь дым пожаров, через груды мертвых тел, ценой неисчислимых разгромов и разорения, стонами жен, детей, отцов и матерей.

Мы не внемлем этому страшному смеху, не достаточно точно оцениваем весь ужас и гибельность этого явления.

Горе невнемлющим!

Не во славу ли и не на пользу ли Израиля поработали и доселе работают наши законосоставители?

Вот что говорит г. Бутми в своей брошюре "Враги рода человеческого":... "Под нашим (еврейским) влиянием сократилось до минимума исполнение гоевских законов: ныне престиж законов подорван либеральными толкованиями, введенными нами в общество гоев". (Прот. ь 8)... "Либеральное изменение законов ведет к привычке все новых требований, потом к неисполнению их, к распущенности, а там и к анархии. Когда наступит последний период, то мы, как фактический, хотя и не коронованный Царь Вселенной, можем усилить свой деспотизм, могущественный тем, что он незрим, а потому и не ответствен. За нас отвечают те представители народов, которые исполняют нашу программу, часто незаметно для себя и, конечно, не ведая ее цели". (Прот. ь 9).

Надо же помнить, что окраины наших столиц, городов и все сплошь деревни стонут от хозяйничания тунеядной черни.

Нечто подобное творится и в республиканской либеральной Франции, где в сердце страны, в Париже, на глазах правительства апаши дают настоящие сражения полицейским отрядам.

В конце 60-х годов прошлого столетия на улицах Лондона свирепствовали так называемые петельщики.

По вечерам они набрасывали на шеи прохожих волосяные арканы, душили и грабили свои жертвы.

Никакие тюрьмы не помогали. Тогда вспомнили о старом, не отмененном законе, допускающем применение ременной девятихвостки.

И с тех пор, как эта девятихвостка стала прогуливаться по спинам охотников сокрушать чужие шеи и опоражнивать карманы, петельщики точно в воду канули. Там судьи еще недавно не задумывались вынести смертный приговор одной матери, под влиянием крайней нужды умертвившей своего ребенка.

У нас столичные адвокаты утопили бы присяжных в море слов о "преступном" правительстве, об ужасном социальном строе, толкнувшем бедную мать на такое тяжкое преступление; присяжные, в свою очередь, пролили бы над горем преступной матери реки слез, оправдали бы ее, выворотили бы свои карманы для такой страдалицы, и досужая еврейская печать пела бы ей гимны и, пожалуй, возвела бы ее в героини.

В Англии же судьи пожалели убийцу-мать, но жалость не помешала им выполнить свой долг до конца. Этим они не столько карали данное преступление, само по себе тяжкое, сколько пресекали возможность подражания этому преступлению и, несомненно, тем спасли сотни, а может быть и тысячи жизней.

И в Англии несравненно меньше совершается преступлений, чем на континенте, а о хулиганстве и помина нет.

3дравомыслящие психологи и трезвые политики, англичане ясно сознают, что действительный суд есть грозный суд, не посмешище, не приятное упражнение в прекраснодушии, а тяжкий совестный подвиг.

Они знают, что оправдать преступника для самочувствия судьи приятнее и для чувствительного сердца гораздо легче, чем обвинить и обречь на наказание, но они доросли до сознания тяжкой нравственной ответственности за гибельные последствия незаслуженных оправданий. Мы же равнодушны к последствиям, потому что понятия не имеем о них, зато до смерти любим порисоваться, показать свое мнимое прекраснодушие.

Они понимают, что судебные кары должны быть действительно суровыми наказаниями, с лишениями, с принудительными работами, а не символические устрашения в роде китайских бумажных драконов со страшными надписями.

Наши же тюрьмы страшны только своим названием, на самом же деле они являются какими-то садками для откармливания преступных тунеядцев.

В подкрепление моих мыслей о задачах власти позволяю себе привести мнение одного из величайших отцов церкви, св. Иоанна Златоуста: "Ты говоришь, что Бог жесток потому, что повелел исторгать око за око; а я скажу, что когда бы Он не дал такого повеления, тогда бы справедливее многие могли почесть Его таким, каким ты Его называешь.

Положим, что весь закон уничтожен, и никто не страшится определенных оным наказаний, что всем порочным позволено без всякого страха жить по своим склонностям: и прелюбодеям, и убийцам, и ворам, и клятвопреступникам, и отцеубийцам; не низвратится ли тогда все, не наполнятся ли бесчисленными злодеяниями и убийствами города, торжища, дома, земля, море и вся Вселенная?

Это всякому очевидно. Если и при существовании законов, при страхе и угрозах злые намерения едва удерживаются; то когда бы отнята была и сия преграда, что тогда препятствовало бы людям решаться на зло? Какие бедствия не вторглись бы тогда в жизнь человеческую? Не только то есть жестокость, когда злым позволяют делать, что хотят, но и то, когда человека, не учинившего никакой несправедливости, оставляют страдать невинно без всякой защиты.

"Скажи мне, если бы кто-нибудь, собрав отовсюду злых людей и вооруживши их мечами, приказал им ходить по всему городу и убивать всех встречающихся, - может ли быть что бесчеловечнее сего? Напротив, если бы кто-нибудь другой сих вооруженных связал и силою заключил их в темницу, а тех, которым угрожала смерть, исхитил бы из рук беззаконников оных, может ли что-нибудь быть человеколюбивее сего?

Теперь приложи сии примеры и к закону. Повелевающий исторгать око за око, налагает сей страх, как некие крепкие узы, на души порочных, и уподобляется человеку, связавшему оных вооруженных, а кто не определил бы никакого наказания преступникам, тот вооружил бы их бесстрашием и был бы подобен человеку, который роздал злодеям мечи и разослал их по всему городу". (Беседы на Евангелиста Матфея. Беседа XVI, 6).

Вот как, на основании слова Божия, объясняет обязанности власти мудрейший н образованнейший из людей своего времени, за свою высокую, праведную жизнь причисленный к лику святых.

Эти толкования являются прямым и исчерпывающим ответом на выпады против правительства ехидных евреев и наших либералов, постоянно ссылающихся на тексты из св. Писания, будто бы запрещающие законным властям прибегать к насилию и смертной казни над преступниками.

Обращаю особенное ваше внимание на то весьма важное обстоятельство, что св. Иоанн Златоуст власть бездейственную, слабую, которая без всякой защиты оставляет страдать невинных, не только не оправдывает, но прямо называет жестокой, как она того по справедливости и заслуживает.

Чей же авторитет для нас непререкаемее, выше: святого ли отца церкви или изолгавшихся евреев с их вольными и невольными прихвостнями-либералами всех оттенков и рангов?!

Для прекращения кровавой анархии, для восстановления хоть какого-нибудь порядка на Руси необходимо немедленно ввести более суровые законы, более действенные меры наказания. Нынешние тюрьмы, приспособленные для беспечального житья казенных нахлебников, надо немедленно обратить, по образцу английских, в дома с принудительной работой для арестантов, чтобы наши преступники не всецело сидели на шее у полунищего народа, не вытаскивали из его сумы последний кусок хлеба, а жили бы трудом рук своих.

Здесь уместно будет привести мнение одного русского государственника, совершенно совпадающее с приведенными мною толкованиями св. Иоанна Златоуста, несмотря на то, что эти два человека жили при разных обстоятельствах, в различных государствах, в эпохи, разделенные между собой целым рядом веков.

Я говорю о нашем великом историке Карамзине.

В одном месте своего бессмертного труда он в душевном возмущении воскликнул: "Слабость постыдная, вреднейшая жестокости!"

Этот негодующий вопль относился не к чему иному, как к великодушному поступку царя Василия Шуйского, простившего преступного вельможу князя Телятевского, наделавшего много измен, много зла царю.

Впоследствие царю Василию пришлось дорогой ценой расплатиться за свое великодушие.

Это доказывает, что не всегда гуманные поступки ведут к добрым последствиям. Пора русскому обществу встряхнуться, пора выйти из-под тягостного и бесконечно вредного гипноза мнимой гуманности, пора понять, что это вовсе не гуманность, а тупое недомыслие, идущее рука об руку с сентиментализмом и гнусным попустительством.

Англичане, кажется, не уступают нам в культурной утонченности и однако они применением ременных девятихвосток не брезгают бороться с хулиганством, убийства карают смертной казнью и нам, хваленым гуманистам, приходится завидовать высокому благообразию и безопасности условий их общежития.

Не думаю, чтобы кто-нибудь из просвещенных людей был поклонником телесных наказаний и смертной казни как таковых, но пусть кто-нибудь из ярых, непримиримых противников этих мер укажет одинаково действительные, но более гуманные способы уничтожить кровавый кошмар нашей жизни, в особенности деревенской?

Таких гуманных и вместе с тем действенных способов никем что-то не указано, а между тем в деревнях беспрепятственно ломают друг другу кости, сокрушают черепа, живых людей обращают в груды мертвых тел.

Обыкновенно либералы говорят: "Дайте свободу и образование народу и тогда через короткое время кровавый кошмар сам собой канет в вечность, отойдет в область преданий, исчезнет, как дурной сон при пробуждении". На это есть хохлацкая поговорка: "Пока солнце взойдет, роса очи выест". А пока этого солнца нет, продолжай пить, хулиганить и самоистребляться, русский народ.

Ну, тогда спите, русское люди, спите сладко 20, 30, 50 лет. Пусть в эти годы просвещается добрый русский народ.

Но уверены ли вы, что по пробуждении в России будет не то, что рай, о котором вы мечтаете, а простой порядок, да наконец будет ли жива и сама Россия? Мы - белоручки, люди культурные, передовые, сострадательные, добрые, мы своими руками цыпленка не зарежем, хотя, к слову сказать, подчас не без удовольствия его скушаем. Наша чувствительная совесть не в силах мириться ни с телесными наказаниями, ни, тем паче, со смертной казнью, но она, очевидно, легко уживается со 150 тысячами изуродованных трупов, ежегодно приносимых в жертву винной монополии, гуманности и безсудию.

И этот кровавый кошмар, это самоистребление народное мы терпим шесть лет, и конца ему не видно!

Ведь всяческие безобразия происходят где-то далеко, в каких-то там мужицких деревнях и на глухих задворках городов. Нас это непосредственно не задевает. Мы сами этого не видим, в газетах и о тысячной доле этих возмутительных повседневных проявлений народной жизни не пишется. Какое нам до этого дело? А что если бы в первые дни развала правительство применило телесные наказания и смертную казньпустим, в 5 - 10 тысячах случаев убийств, растлений, озорства, кощунства?

Не думаете ли вы, что этой "негуманной" мерой оно спасло бы Россию от кровавого кошмара, от одичания, озверения и самоистребления народного и сохранило бы Родине не одну сотню тысяч жизней, теперь - бессмысленно, бесполезно и безвинно погубленных?

Я не знаю, как думает об этом русское общество, но я уверен, я утверждаю, что этой "жестокой" мерой правительство достигло бы полного успокоения в нашем отечестве, остановило бы безумный кровавый поток и пресекло бы в корне развитие хулиганства в одичания.

Не уподобляемся ли и мы, все русское общество и русское правительство, тем людям, которые, по слову Иоанна Златоуста, "оставляют страдать невинных без всякой защиты", и наше кажущееся мягкосердечие. Наша мнимая гуманность не является ли на самом деле величайшей жестокостью, а мы сами не щеголяем ли невольно и незаметно для нас в роли потатчиков и попустителей к преступлениям? Я утверждаю, хотя, само собою разумеется, я далек от мысли навязывать кому-либо мое убеждение, что так оно и есть, что, щеголяя под личиной гуманности и либерализма, мы на самом деле - подлинные потатчики и попустители.

Вся кошмарная, пьяная жизнь нашего родного народа громко, во всеуслышание ежечасно свидетельствует об этом.

Наша либеральная гуманность купается в потоках крови народной, в его разврате, слезах, горе, разорении.

Выходит, что мы играем на руку преступникам, а расплачиваться за наше "прекраснодушие", за нашу "просвещенную" гуманность мы заставляем законопослушное население.

Ведь надо же понять раз навсегда, что суровые уголовные кары грозны только для преступников, а не для тех мирных граждан, которые не думают нарушать закона. Наоборот, эти несчастные законопослушные граждане только под сенью суровых законов свободно, полной грудью, вздохнули бы.

Почему же мы жалеем преступников и почему наша жалость не распространяется на тех, кто страдает от преступной воли?

Если бы было не так, разве сидели бы мы до сего времени, сложа руки, "дожидаясь у моря погоды", разве мы не создали бы такие могучие волны общественного движения против кабаков и самоистребления народного, что само правительство не выдержало бы и смахнуло бы и кабаки, и анархию.

Нет! Мы уже не те железные люди, какими были ниши предки-строители и защитники русской земли. Мы не смеем мужественно глядеть в глаза надвигающейся опасности, мы боимся борьбы с нею.

Да и где нам? Как заикнуться о применении телесных наказаний, да еще о смертной казни! Ведь тогда все завопят, что мы-люди отсталые, грубые, жестокие, черные реакционеры, каннибалы и пр., а еврейские газеты грязью своей, ложью своей и клеветой со света сживут. Уж лучше: "Ешь меня, собака!" как сказал с великой горечью покойный проф. Сергеевич, характеризуя все направление русской общественной мысли и жизни.

Кому нужна анархия в России?

Она нужна еврейству, чтобы через нее шагнуть к полному порабощению нашего отечества.

И мы уже доведены до того, что совершенно не замечаем происшедшей подмены нашего мышления, наших взглядов и, кажется, даже самой души нашей. Мы потеряли ясный государственный инстинкт.

Порабощение наше настолько полное, что мы разучились самостоятельно по-русски думать и поступать, мы уже мыслим по-еврейски, все наше миросозерцание перестроено по еврейской указке и исключительно в угоду еврейским интересам и планам.

Будем достойны своего хотя и падшего и порочного, но великого народа, остановим мчащий нас в пропасть кровавый ураган, предупредим новые грядущие беды, новое горе.

Слез и крови пролито через край много. Их уже не воротить, пролитого не собрать. Но та кровь, которая в пьяном угаре готова каждую минуту пролиться, те слезы, которые каждую минуту готовы хлынуть из глаз жен, детей и матерей, мы в силах предотвратить. Раз бедствие является всенародным и жестоким, и борьба с ним должна вестись мерами чрезвычайными, героическими.

Мы должны немедленно настаивать перед правительством о борьбе с народной анархией по рецепту того же народа: "кровь за пролитую кровь, боль за причиненную боль, смерть за отнятую жизнь!"


***

  • 1

Да, если если через подобную призму на все проблемы смотреть ,то до сектанства не далеко,американцы с видением сухого закона ,после описанных эксперементов в одном штате,тюрьмы переполнили и искушение криминальных легких заработков увеличили,пьют даже в Иране те кому это запрет религиозный .А уж наркотическая альтернатива худшим злом оборачивается,при сов власти занятое население с нормальным доходом на закуску и добротный алкоголь ,проблем особых не имело.А тогда и сегодня от нищеты от сивухи,без закуски дуреют.


Какие-то запреты всё равно вводить необходимо. Вроде Жданов рассказывал, как в Швеции (?) в городке запретили продавать алкоголь. Кроме одного района около... вонючей свалки.

Статистику отметили самую благоприятную во всех отношениях!)

В водить запреты когда платишь зарплаты,тогда и люди справедливо мотивированны и стуацию воспринимают,мне  в минимализме ,монашеский опыт подвижников помог и мотивировал,а людям тяжело в  социальных крайностях жить.


Хотя бы ,чтоб авторитетно мотивировать и воспитовать в мусульманские и христианские посты продажу крепкого алкоголя запретить .


Да и национализация  производства крепкого алкоголя,пивных гигантов.


Вот за что люблю Ваш журнал, так это за то, что статье всегда замечательные

Замечательные, познавательные и содержательные. Автору - большое спасибо!

  • 1
?

Log in

No account? Create an account