?

Log in

No account? Create an account
мера1

ss69100


К чему стадам дары свободы...

Восстановление смыслов


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
А. Оноприенко: Краткая «теория» Больших Капиталов-2
мера1
ss69100

...Хроническая склонность к роскоши

Значительная часть земельной аристократии не имела склонности рисковать, присоединяясь к внутренней агрессии против власти.

Ей ограниченные возможности конвертации прибыли в производственный капитал диктовали вложение прибыли в дворцы, шикарную обстановку, одежду, украшения, увеселения и пр.

Тем самым характерная во все без исключения времена «врождённая» тяга земельной аристократии к роскоши имеет вполне объективные основания – естественную физическую ограниченность капитального ресурса, читай пахотных земель. Родимое пятно, так сказать.

Эксклюзивная рента

Но существовала рента, демонстрировавшая принципиально иные возможности для роста прибыли и её последующей капитализации. На первом месте здесь оказалась международная морская торговля.

Тому было несколько причин.


Во-первых, ценовые потенциалы на концах морского торгового плеча отличались в разы, а то и на порядки. Т.е. прибыль от каждого завершённого товарного цикла была фантастической.

Во-вторых, морская торговля была и остаётся безусловным чемпионом в отношении затрат трудовых и энергетических ресурсов на единицу перемещаемых грузов – в Древнем мире в сравнении с сухопутной торговлей выигрыш составлял сотни раз.

В-третьих, морской транспорт позволял перевозить грузы таких габаритов, массы и структуры, которые недоступны вьючному или гужевому транспорту.

В-четвёртых, на морских коммуникациях плотность желавших поживиться ценным грузом, несмотря на некоторые проблемы, была ниже, чем на континентальных.

Но главное, морская торговля предоставляла капиталам возможность роста в геометрической прогрессии. Ничто не препятствовало конвертации огромной прибыли в новые суда, команды, грузы. Морская торговля всегда была бизнесом существенно более динамичным, чем земельный, позволявшим наиболее агрессивным и неуёмным капиталам теснить конкурентов из занимаемых ими ниш.

Возможности капитализации – конвертации прибыли в капитал – ограничивались не межевыми линиями, а исключительно собственной смелостью и платёжеспособным спросом, который, следует признать, всегда впечатлял.

Спрос на заморскую продукцию генерировали мета-големы и земельная аристократия. Учитывая ресурсные возможности верховной власти и проблемы аристократии с вложением свободной накопленной прибыли в основной капитал с вытекающей отсюда неуёмной тягой к роскоши, спрос был огромным.

В таких условиях горстка наиболее яростных и стратегически одарённых морских капиталов, инвестируя практически всю накапливаемую прибыль обратно в основной капитал, тем самым расширяя бизнес и вытесняя из него менее агрессивные капиталы, обретала желанную возможность роста капитала в геометрической прогрессии в течение продолжительных периодов времени.

Инвестировать можно было не только в расширение флота, торговую и силовую инфраструктуру, но и в производство ремесленных товаров, находивших за морем высокий спрос, в доставку из глубин континента традиционных товаров, производившихся там из местного сырья, для их последующей морской транспортировки и пр.

Но рост в геометрической прогрессии не может быть вечным – для этого размеры ойкумены и её население слишком малы. Когда иссякали возможности инвестиций в основной капитал, прибыль начинала накапливаться уже в чисто финансовой форме в арифметической прогрессии – равными долями ежегодно, также как это происходило в разобранном нами выше случае инвестиционно обделённых земельных капиталов. Но даже тогда, объёмы операций и уровень операционной маржи морских капиталов оставались столь высокими, что имели следствием гигантскую скорость их накопления в несвязанной, чисто финансовой форме.

Все вместе данные факторы постепенно превращали морские торговые капиталы в Большие Капиталы, сравнимые по финансовой мощи с ресурсными возможностями мета-големов. Добавим, что характерная для их среды жёсткая конкуренция имела следствием социальный отбор на высокий уровень агрессии и качество стратегирования.

Гигантские финансовые возможности, высокий уровень агрессии, умение стратегировать – что ещё надо для восхождения к верховной власти? Оставалось «всего лишь» научиться конвертировать данные качества в административную, экономическую и военную мощь, что Доминат и делал в продолжение трёх тысячелетий с самого момента своего рождения.

Начало мировой экспансии

Плотность заполнения экономической ниши конкурентами и быстро накапливавшееся гигантское финансовое богатство толкали морские торговые капиталы к поиску новых возможностей для инвестиций – к открытию новых торговых путей, источников товарных ресурсов, рынков сбыта.

Естественно, что, прежде всего, они, как и всё живое, продвигались по пути наименьшего сопротивления – в первую очередь шли в ту часть ойкумены, где отсутствовали сильные мета-големы и капиталы.

Так стихийно возникали первые морские торговые империи, начинавшиеся с основания на длинных морских коммуникациях удобных стоянок и факторий. Процесс создания подобных империй растягивался на столетия, предоставляя необъятный простор для инвестиций.

Первый пример такого рода явила Финикия. Такой она была ближе к концу II тысячелетия до н.э.:

А вот созданная ею к середине I тысячелетия до н.э. морская империя, центром которой стал один из самых больших и шикарных городов того времени – Карфаген:

Первое рождение «протестантской» этики

Возможность присвоения эксклюзивной ренты наложила свой отпечаток на социальное обличье взыскивавших её капиталов.

О первой особенности морских капиталов мы уже упоминали: занимаемой ими экономической нише свойственна высокая динамичность и конкурентность. Как следствие, морская торговля оставляла постоянно открытой самую желанную из возможностей – возможность капитализации прибыли – её реинвестирования.

Ещё одна присущая морским капиталам особенность заключалась в том, что они вместе с остальным рабочим людом ютились на небольших пятачках земли – за крепостными стенами приморских городов в максимальной близости к гаваням. Порой город располагался на крошечном прибрежном острове, как, например, финикийские Тир и Арвад. Естественные физические ограничения исключали строительство больших резиденций и поместий, вне зависимости от наличия средств.

В силу указанных факторов морские торговые капиталы вели себя гораздо скромнее в сравнении с земельными – с одной стороны им было куда потратить деньги, с другой стороны – негде «разгуляться». Сдержанность в основных жизненных тратах имела продолжение и в быту, рождая не самую плохую привычку – жить без особых излишеств, что подтверждают археологические данные. Примером тому финикийская керамика:

Западная финикийская керамика, в частности карфагенская, хорошо изучена Синтасом … Кроме самых ранних изделий, декор минимален, а формы по большей части утилитарны. Самые ранние глиняные сосуды Карфагена имеют в расширенной части ободки с линейным и триглифным рисунком.

После VII века до н.э. остаются в основном простые линейные ободки, а многие изделия не имеют и таких украшений, пока влияние греков не приводит к редкому использованию в IV веке до н.э. и позднее горизонтальных полос или простых растительных мотивов. И только на одном сосуде изображены страусы, пьющие воду у фонтана:

Удивительно, что финикийцы не так часто копировали прекрасно декорированную привозную керамику, как этруски и италийцы. Изысканная керамика с красным линейным узором, изготовляемая иберами, населявшими Испанию, также превосходила финикийскую. Видимо, семитов красота не интересовала, и они довольствовались простыми предметами обихода.

Та же склонность к чистой практичности проявилась и в финикийских светильниках, амфорах и мелкой терракотовой скульптуре. Светильники представляли собой простые глиняные блюдца с одним – обычно на востоке или двумя – как правило, в Карфагене и других западных поселениях защипами для фитилей, Дональд Харден, «Финикийцы. Основатели Карфагена»:

Финикийская керамика, по-видимому, не относилась к предметам экспорта и представляла собой исключительно обиходную утварь или тару для товаров. А всё, что не предназначалось для продажи заморской аристократии, было незатейливым и практичным. В жёсткой конкурентной гонке важнее было больше заработать, а не погрязнуть в роскоши.

Таким образом, в силу обстоятельств у финикийских капиталов естественным образом выработались те нормы капиталистического бытия, которые позже, будучи наложенными на изощрённое толкование Христианства, породили протестантскую этику.

Действовавший в среде Домината социальный отбор отобрал в реестр его повседневных практик те нормы социального бытия, которые наилучшим образом обеспечивали капиталу рост в геометрической прогрессии. К ним, помимо алчности и безжалостности, относились бытовая скромность, бережливость, сдержанность, трудолюбие, упорство, готовность к разумному риску (предприимчивость).

Ещё римский историк III века Марк Юниан Юстин отмечал в качестве важнейшей причины процветания Тира, главного торгового города Финикии, «бережливость и упорное трудолюбие его жителей» – характеристика, будто списанная со скрижалей протестантской этики.

Добавим присущее финикийцам причудливое сочетание аскетизма и богатства, которое существенно позже Лютер боголюбиво скрестил во введённой им категории «beruf» или «призвание», категории, которая по факту оказалась не христианской, а антихристианской.

А вот тот «дух капитализма» и его истоки, какими их увидел Макс Вебер: «Решающий сдвиг для проникновения в социум нового духа совершался, как правило, людьми, прошедшими суровую жизненную школу, осмотрительными и решительными одновременно, людьми сдержанными, умеренными и упорными по своей природе». Ни дать, ни взять – коллективный портрет успешных финикийских торговцев.

Таким образом, новый (протестантский) дух капитализма, который уловил чуткий нос Макса Вебера, был вовсе не таким уж и новым – им пахнуло ещё из глубин древней Финикии. Новая этика, позже названная протестантской, появилась задолго до псевдохристианских откровений протестантов – с тех самых пор, как появился Доминат. С того же момента нарастал и человеческий протест против порождённых Доминатом и его этикой бесчеловечных моральных норм.

Христианский «бунт»

Долгоиграющим следствием новой «этики», латентно ставившей себя выше ключевых норм морали и нравственности, прежде всего, любви к ближнему, стало чудовищное расчеловечивание Homo Sapiens. По прошествии чуть более тысячелетия от рождения Д…а это вызвало «христианский бунт» против «духа капитализма».

Христианство привнесло в Мир нравственный закон, со страстью воспринятый Цивилизацией, к тому времени основательно отравившейся утилитарной «протестантской» этикой. Христианство – оно о том, что противно этике оголтелого эгоизма – о сострадании, о любви к ближнему, о жертвенности, о непрерывном самосовершенствовании и поиске в самом себе человеческого, читай божественного начала.

На столетия Христианство стало своего рода намордником на Большие Капиталы и их а-ля протестантскую этику, следуя которой, если ты трудолюбив, скромен, богат, говоришь, что любишь ближнего и жертвуешь малую толику награбленного, значит и высоко морален.

Последующий ренессанс протестантской этики

Христианство поставило нравственный закон выше повседневной утилитарной деятельности, в том числе свыше «протестантской» этики Домината. Оно наложило серьёзные базовые ограничения на практики капитала, которые со временем стали для него нестерпимыми.

Когда Большие Капиталы набрали силу настолько, что сумели бросить вызов Церкви, при их прямой поддержке Лютер, Кальвин и иже с ними, нередко движимые благими намерениями, провели очередной раунд расчеловечивания социума. Это именно тот случай, когда благими намерениями вымощен путь в ад.

Сначала Лютер, введя категорию beruf – профессия, призвание, позволяющий человеку отвязаться от неутилитарных нравственных норм и смыслов бытия, при этом продолжать считать себя христианином. Согласно Лютеру мирской труд – есть истинное проявление христианской любви к своему ближнему.

Согласно толкованию Лютером категории beruf конкретная профессия каждого человека – есть его призвание, проявление божественной воли и долг перед Богом. Его выполнение в рамках профессии относится к наивысшим задачам нравственной жизни. Профессиональное призвание – это то, что человек должен принять от Бога, с чем должен смириться, что должно восприниматься как главная задача, поставленная перед ним Богом.

Дьявол, как всегда, скрывался в деталях. Как верно отметил практик Адам Смит: «Не на благосклонность мясника, булочника или земледельца рассчитываем мы, желая получить обед, а на их личную заинтересованность. Мы апеллируем не к их любви к ближнему, а к их эгоизму, говорим не о наших потребностях, а всегда лишь об их выгоде».

В социуме с доминированием товарно-денежных отношений мирской труд, и в первую очередь успешный труд, т.е. хорошо оцениваемый, жёстко замешан не на любви к ближнему, а на личной выгоде, эгоизме и агрессии, зачастую латентной. И чем более успешным стремится стать человек, тем радикальнее должен преступать нравственный закон. Что поделаешь, Большие Капиталы, без надетого на них жёсткого намордника, и Христианство несовместимы.

Кальвин пошёл ещё дальше и ввёл в обиход категорию предзаданной богоизбранности. После столь радикального упрощения содержания человеческого бытия протестантам только и осталось, что скрестить на практике Лютера с Кальвином – де-факто притянуть в качестве критерия богоизбранности утилитарную категорию beruf, которую можно исчислить в цифре – в монетарном эквиваленте.

Тем самым через протестантизм Большие Капиталы совершили акт приватизации Христианства: стали априори богоизбранными, а христианский нравственный закон сделали глубоко вторичным. Как и три тысячи лет назад стремление к обогащению встало над нравственностью и моралью, после чего в социуме потянуло, как и в дохристианские времена, новым, а на самом деле старым духом протестантской этики, который и уловил Макс Вебер.

«Духом» протестантской этики пахнуло столь нестерпимо, что это непременно станет причиной следующего «христианского бунта». Первая светская его попытка уже случилась.

И Большим Капиталам пришлось пойти на чрезвычайные траты, проявить чудовищную изворотливость и коварство, дабы подавить его. Но причины, лежащие в основании бунта, никуда не делись. Тошнит многих, кроме тех, кто готов истово прислуживать Д…у и видеть смысл жизни в крохах с его стола, называя гонку за ними свободой и смыслом жизни.

Организменный анализ

Проведённый в данной заметке анализ был выполнен на основании подхода к социальной системе, как организму – организменный анализ. Что в целом было сделано?

1) Был выделен новый катализатор социальной системы – гормон в терминах организма, имеющий свойство возбуждать гормональную систему единичной особи.

2) Проанализированы свойства гормона и особенности его воздействия на фундаментальный элемент организма (клетку), в роли которой выступает единичная особь.

3) Рассмотрены последствия интенсивного длительного гормонального воздействия на социальный организм, имевшего итогом кардинальную деформацию в процессе социогенеза его структуры – смену центра управления.

4) Исследован сам орган-оператор гормональной системы – Большие Капиталы – и условия, в итоге обеспечившие его превращение в главный управляющий центр социального организма.

5) Упомянут имевший место две тысячи лет тому назад системный очищающий ответ социального организма на гормональное отравление и вкратце проанализирована технология его последующего преодоления гормональным мета-оператором.




А. Оноприенко


***



Источник.