?

Log in

No account? Create an account
мера1

ss69100


К чему стадам дары свободы...

Восстановление смыслов


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
А. Леонидов. Номер с видом на грозу
мера1
ss69100

Здесь раньше вставала земля на дыбы,
А ныне гранитные плиты…
Здесь нет ни одной персональной судьбы,
Все судьбы в единую слиты…

Вл. Высоцкий

Докипал с пузыристым шипением на донышке огромного «котла» войны апрель 1945 года. Капитан-артиллерист Егор Туманов в состав 6-ой гвардейской механизированной Волновахской Краснознаменной ордена Суворова бригады поливал осколочными городской парк имени Шиллера в австрийском городке Ла-ан-дер-Тайя.

Немцы и власовцы пытались бежать на ту сторону широкого, отделанного серым замшелым камнем, похожим на бастион городского канала…

Вдоль канала визжали и чиркали шрапнельные дробинки, щербили камень в тёплый весенний денёк, ленивая вода, обычно спокойная и мутная, похожая на кое-где «зацветающее» как сыр-рокфор зеркало, бурлила стальной крупой…

К полудню немцы сбежали, а власовцев бросили: капитан Туманов из своего «флагманского» орудия, утирая казачьей круглой каракулевой сиверкой мокрое и грязное лицо, разбил переправу-времянку, сложенную из каких-то тарных ящиков и контейнерных поддонов.


В итоге в парке имени Шиллера, прямо под чугунным памятником поэту, сбилось несколько сотен власовцев. Некоторые пытались преодолеть холодный канала Лаа вплавь, но на открытой воде, даже если тело не скручивало судорогой, далеко не купального сезона – становились отличными мишенями…

Поэтому большинство из «РОА» бесплодно расстреляли все патроны до последнего о равнодушную к стрелковому оружию танковую броню, а в рукопашную уже переходить не стали: сдались.

Куда девать свыше пятисот пленных передовой ударной группе, у которой острейшая нехватка пехоты? Где взять конвоиров, чтобы отправлять пленных в тыл? В итоге командир принял решение, врезавшееся красавцу-капитану Туманову в память на всю жизнь…

Комбат решил, что возиться с таким количеством пленных, превышающим численность его сильно подтаявшего в боях батальона, – не ко времени. Отобрал около двадцати из набыченной и мрачной толпы с шевронами «РОА», а потом танковыми пулемётами буквально покрошил всех остальных.

«Счастливая двадцатка» сперва не понимала, зачем она комбату. Но вскоре поняла: её сделали грузчиками. Чтобы не рисковать своими людьми под занавес войны, комбат приказал «счастливой двадцатке» таскать мертвецов к каналу и сбрасывать в воду. С той стороны могли шмальнуть немцы, но попади они во власовца – не жалко…

Расстрел пленных – даже власовцев – грозил комбату по меркам 1945 года военным трибуналом. И бывалый хитрец справедливо рассудил, что ленивое течение канала Лаа утащит полтысячи тел чёрт-ти куда, в хозяйство, может быть, даже другого фронта, а там пусть разбираются…

Оно и потащило… Рискуя получить под казачью папаху снайперскую пулю, капитан Туманов завороженно, вытянув шею, смотрел, как люди в чёрных мундирах плывут, словно осенние листья по рекам в листопад…

На другой стороне канала, в ласковом апреле 1945-го года, сидели австрийские мобилизованные. С пруссаками такой номер, конечно бы, не прошёл… Но австрийцы, сыновья вальсов… Увидев ледоход из рваной кровавой плоти, увидев, как сотни тел толкают друг друга в странном смертном нетерпении – австрияки на том берегу городского канала Лаа, бетонированные берега которого казались крепостной стеной, – выбросили белый флаг.

Так кончилась война в городке Лаа-ан-дер-Тайя… Но ведь мы же знаем, что на самом деле война никогда не заканчивается?

* * *

Ольга Анатольевна Имбирёва, в девичестве Туманова, внучка заслуженного энергетика Кувинского края Егора Туманова – знала, чего мужчинам нравится больше всего. Им больше всего нравится уважение, особенно в форме восхищения. Поэтому когда в венском международном аэропорту её муж, Иван Сергеевич Имбирёв, ловил такси до Лаа-ан-дер-Тайи, она теребила его за локоток и просила ехать на поезде. И не потому, что любила ездить на электричках, даже ухоженных австрийских, а потому, что электричка значительно дешевле. Денег Ольге тоже не было жалко – она расставалась с ними легко, благо, что они легко к ней и приходили.

Смысл в другом: муж должен чувствовать себя очень щедрым и поражающим свою женщину роскошью поступков. Плевать, что такси на час езды в Австрии обходится примерно в 8 тысяч российских рублей – зато сколько гордости у мужа, предложение которого превышает запросы подруги жизни!

Конечно, если бы Ольга прилетела сюда одна или с детьми – она бы тоже, не задумываясь, предпочла такси… Но женские хитрости по формуле «ты такой могущественный» всегда действуют безотказно!

От Вены до Лаа – по прямой линии чуть больше 50 километров. Но, учитывая извивы автобана, дорога составляет около 70 километров на спидометре (или таксисты так накручивают?!).

В обоих случаях, по уральским меркам – пешеходная прогулка, хоть в тапочках иди! Что Ольга и не преминула мудро подчеркнуть:

– Ваня, я другого такого не знаю, кто за пару кварталов езды выложил бы десять «кусков».

Восемь тысяч рублей по евро-курсу волшебным образом превратились уже в десять, и, поверьте, не потому, что у Ольги слабо с математикой.

Из Вены в Лаа они оказались за час с небольшим. И то только потому, что таксист, пунктуальный немец, строго соблюдал ограничения скорости по всей дороге. На центральной площади Stadtplatz Иван тыкал в лицо таксисту бумажкой со стилизованно изображённым немецкой фразой Golf Garni, что означало забронированный парочкой отель. Но Ольга уговорила свернуть, глянуть памятный по рассказам деда в детстве городской канал…

Иван согласился, что Golf Garni подождёт, и они с полчаса, под тиканье неумолимого таксосчётчика, пытались с каменного берега вообразить, как плыли тут, толкая друг друга, сотни расстрелянных трупов – опавших листьев большой войны.

Хоть Имбирёвы и напоминали всем видом самых обычных туристов – явились они сюда с «миссией памяти», с целым ворохом заданий от поисковых клубов России. Семье Тумановых писали очень многие – пытаясь выяснить судьбу тех, кто в разное время служил или ещё как-то пересекался с Егором Тумановым, дошедшим на той войне до Вены…

Но, как не крути, ехать прямо с самолёта по кладбищам – даже кощунственно. Нужно где-то передохнуть, принять душ и распаковать по-советски пузатые багажные сумки на молниях…

Так Иван и Ольга оказались у ресепшена отеля Golf Garni…

* * *

Как и в войну, пройденную капитаном Егором Тумановым от первого до последнего дня, границ государств тут не было. Часть строений отеля Golf Garni располагалось в Австрии, часть – в Чехии.

Условная граница была одной из достопримечательностей для постояльцев, красовалась поперёк холла с крикливым паясничеством. Не один, и не десять туристов стояли над ней в раскоряку, одной ногой у «фрицев», другой у славян…

Ольга Имбирёва тоже не удержалась от соблазна – благо, ноги длинные, и в джинсах: стояла одним каблучком в Моравии, другим в «Остмарке», игриво зачитывала взятую со стойки глянцевую рекламку:

– Представляешь, Ваня, «всего в 17 километрах отсюда находится легендарный гольф-клуб Poysdorf...».

– «Всего»… – передразнивал рекламу Имбирёв, заполняя карту гостя, любезно предложенную на английском языке. – Да у них и Вена с Прагой не дальше… Игрушечная страна, «всего» было бы, если бы он был в 17 сантиметрах… Кстати, чем он «легендарен»?

– Ну, видимо, тем, что оплатил эту рекламу! – хихикала Ольга, расставляя ноги на две страны, как можно шире, отчего рушились и комические и эротические шаблоны восприятия. – Также у них тут возле отеля предлагается бесплатная парковка… Вань, давай разобьём там палатку, и скажем, что мы два транспортных средства, дешевле выйдет…

– Не жадничай! – посоветовал Иван Сергеевич. – Мне этот отель хвалили, говорят, самое место для парочек… Вроде нас… Ты же не хочешь пропустить «роскошный моравский завтрак», на котором будет предложено изысканное местное вино из собственных погребов?

– Завтрак-то я хочу! – созналась Имбирёва. – Мне платить за него не хочется… Погреба-то у них, может, и собственные, а деньги-то европейские, по нынешнему грабительскому курсу… – снова глянула в рекламу и переключилась на другое – Смотри-ка, мы всего за 15 минут можем доехать до средневекового замка… Там тоже дегустация лучших вин Австрии, но уже по вечерам… Не, Вань, тут мы сопьёмся…

– Не успеем… – легкомысленно махнул рукой Имбирёв. – У нас отпуск короткий… Всё, Оленёнок, я закончил бюрократию, пошли номер проверять… Что они там про номера пишут?

– «Уютные и просторные номера для молодожёнов… – старательно артикулируя, зачитала Ольга, – с кондиционерами, минеральными ваннами и баром, в каждом телевизоры и бесплатный Wi-Fi» и… о, и «собственный бар»! Они, Ваня, справедливо полагают, что лучший клиент – пьяный клиент…

Этот диалог супруги вели в одиночестве. Холл отеля был пуст, на полукруглом, отделанном под мрамор ресепшене – всего одна девушка в форменной одежде, конечно же, не понимающая русского языка, и, судя по каменному равнодушию лица, – явно не стремившаяся его понимать. Немного пугала с дороги своей стерильной безвкусностью хвалёная немецкая чистота.

Приняв формуляры с корявым почерком Ивана Сергеевича, администратор не стала их читать, что было даже обидно: зачем тогда пыхтел, писал? Сунула в виолончельно-изогнутый ящик бюро и передала через зеркальную стойку пластиковую карточку-ключ с надписью «на арабском» (арабскими цифрами): «204».

Иван, поскольку «русские не сдаются», своим плохим английским, парадоксально сочетавшим лапотный акцент и шекспировские закидоны (а чего ещё ждать от выпускника спецшколы с «углублённым изучением» из советской глубинки?) пытал каменноликую шатенку на предмет работы бара и ресторана, по поводу распорядка завтраков и обедов, прочих услугах, полагающихся постояльцам.

Шатенка усталым, и тоже плохим английским разъяснила ему, что в «204» будет тихо, поскольку окна во двор, что кодовый номер к сейфу в номере он волен подобрать сам, в гардеробе их с Олей ждут двенадцать вешалок для одежды, выход на балкончик – «по вкусу», отопление в комнате можно регулировать…

– Какое отопление?! – злился Иван на эту дежурную куклу. – Лето!

А шатенка-администраторша не думала о сезонах, она просто заученно бормотала, что положено. Пояснила, что Имбирёвы вправе не включать отопления (они и не собирались), но рольставни с электроуправлением, а за поломку пульта платится штраф. Видимо, тут пульт от рольставней так часто ломали, что штраф за него стал чуть ли не обязательной доплатой и особой статьёй доходов отеля.

Потом всплыло и кое-что похуже: оказывается, завтрак не входит в стоимость номера! Хитрые владельцы, завлекая «турьё», вообще не включили в стоимость номера ничего, кроме самого номера, и завтрак обойдётся в 10 евро. Равно как платный и мини-бар в номере, но там без таксы, уж сколько выпьешь…

Ольга с русской основательностью успокоила готового взорваться мужа: она присмотрела магазинчик SPAR на первом этаже здания, сбоку, и пообещала там купить всё необходимое на обед и ужин. Ей не привыкать, и Ваня будет себя чувствовать, как дома!

Пытаясь исправить впечатление клиента, девушка с ресепшна «порадовала» на чешский манер ломаным английским:

– We can accommodate in the room of pets!

– Спасибо! – сардонически ухмыльнулся Имбирёв. – Всю жизнь мечтал!

– Вань, это они на тот случай, если ты всё-таки напьёшься… – довесила Ольга.

* * *

А следующую фразу произнесла уже в номере, зажигая свет:

– Так вот ты какое, наше австрийское семейное гнёздышко!

Земля умеет затягивать свои раны. Может быть, прямо вот на этом месте, надрывая жилы, вытаскивали на руках застрявшую пушку артиллеристы капитана Туманова – а теперь над старым буераком несколько этажей, и номер «204», стильный, задиристо-модернистый, по-немецки угловатый, но роскошный, выдержанный в салатных тонах. Диван и два разлапистых кресла обтянуты светло-зелёной кожей, у стульев светло-зелёный шёлк обивки, портьеры – в салатно-золотую полоску. Даже внутренний подрамник у альпийского пейзажа на стене – тоже в тон общему настроению комнаты.

Четыре стула заговорщицки сгрудились вокруг круглого стола с буковым тоном отделки, ещё один – караулит у стены туалетный столик с большим зеркалом над ним. Весь пол затянут ковровым покрытием, ласковым, бежевого цвета, разлинованный ромбами: в каждом, с аристократической неброскостью тонов, изображена по ворсу корона кремового цвета…

В целом интерьер немного бездушный, словно в витрине салона элитной мебели, но… разве не таковы все гостиничные номера на свете? Ведь в них так часто меняются хозяева, и так тщательно затирают все следы их пребывания…

Шокируя Ольгу, успешно имитирующую восторг перед щедростью своего мужчины (и тем обеспечивающую ему подлинный восторг), Иван поднял трубку блиновидного телефона на журнальном столике, рядом с вазой для цветов, и заказал ужин в номер:

– Сейчас я покажу тебе, Солнышко, как должны чествовать австрияки внучку своего победителя!

– Да ладно, не напрягай их! – хохотала Ольга – Тем более что наше крыло – на чешской территории! Да и вообще обрати внимание, тут весь чернорабочий персонал – чехи да словаки… У австрийцев, видать, Arbeitstag закончился!

– Ну, тогда мы их завтра наклоним! – пообещал Имибрёв. – А пока пусть пшеки кланяются…

– Так, Вань, вроде как союзники были… – притворно изумилась Оля.

– Тебе… – подчеркнул Иван слово «тебе», – заставлю кланяться всех!

Умилившись его неугасимой (хоть и «готической» на привкус) любви, Ольга пошла разведать санузел. Как и следовало ожидать – оказалась в безупречно чистой, очень просторной, сверкающей хромом и кафелем от десятка потолочных светильников, элегантной ванной комнате. Унитаз, как почему-то всюду у австрияков, вырастал из стены, полочкой, и вызывал обманчивое опасение обвала – если на такой сядет по-медвежьи массивный Иван Сергеевич. Но Ольга уже встречала такие унитазы-полочки в венских отелях, и теперь боялась за них (и Ваню) меньше…

Гостья Golf Garni распаковала рекламную пластиковую упаковку-корзину, и стала выставлять рядами на белое трюмо многочисленные «мыльно-рыльные» принадлежности: зубная щетка, мыло, гель, бальзам , фен… Тут, как в музее будущего, был полный набор средств для душа и гигиены «начала XXI века», обнаружилось три комплекта полотенец, и вдогонку – особое полотенце для ног.

В боковом шкафчике висели халаты с логотипом Golf Garni, а под ними, как маленькие пушистые собачки, – две пары тапочек с таким же лейблом… В этот быт проваливаешься, как в огромное плюшевое кресло, мягкое и тёплое, удобное и мирное, навевающее сон сытости. Проваливаешься с ногами, и забываешь, что была война, и то, что война никогда не заканчивается…

* * *

Рольставни подняли без приключений, хотя Ольга и подозревала, что они – ловушка для выкачки денег из ломающих их туристов. Выглянув на небольшой балкон, подмигивающий бликами на никелированных перилах, остолбенели оба…

Окна номера «выходили во двор» только в том смысле, что не выходили на фасадную сторону огромного строения. Никакого двора не было: прямо за перилами начинался склон, заросший бересклетом, буколические фермерские домики-игрушки, а вдали, насколько хватало глаз – знаменитые австрийские «голубые холмы», усеянные разноцветными звёздочками электрических огней, кое-где сливавшимися в пульсирующие полосы.

Миром, покоем, уютом и обустроенностью смотрела мириадами световых зрачков Австрия на Имбирёвых. Это те самые «голубые холмы», о которых рассказывал Ольге дедушка (особенно когда подвыпьет), – но они неузнаваемы. Война-обманщица притворилась законченной. Она ушла в археологические слои, она пыталась всей роскошью опрокинутого на землю звёздного моря огней доказать, что её больше нет…

– Земля – это мясной пирог с человечиной, залитый сверху глазурью гламура… – высказался глубоко вдыхавший вечернюю свежесть Имбирёв. Видимо, его обуревали чувства, похожие на Ольгины.

Печальные раздумья пресёк еле слышный с балкона деликатный стук в дверь: обслуживание в номерах, заказ von Herrn Imbirev!

В этом отеле не было круглосуточной подачи блюд и напитков постояльцам, но по вечерам, до известного времени, они работали.

В номер, сразу же оживив его, въехала сверкающая хромированная тележка, скрывавшая под блестящими металлическими и стеклянными колпаками напитки, закуски, ведерки для льда, фигурные бокалы богемского стекла и разнообразные фрукты, казавшиеся музейными экспонатами под стеклянным куполом. Горячие блюда заказа прятались, как тут принято, в одноразовых термобоксах. Скатерть, салфетки и прочее «столовое бельё» были безукоризненно белыми, и, казалось, светились отражённым светом.

Подбор блюд, сделанный на скорую руку, сразу же показывал в Иване Сергеевиче опытого сервиратора: радовали глаз и греческая тарамасалата из икры, и тосканский паштет из гусиной печени. Манили скромным обаянием закуски на рыбной тарелке – малосольная сёмга и более круто посоленная форель, разделённые фаршированными шампиньончиками.

Две порции основного блюда: традиционная австрийская сладкая свиная грудинка в медовой глазури, обложенная ананасами в сиропе, сорбетом из клубники, с маскарпоне и мороженым, дополнялась широкими коническими вазонами, в которых плескались груши в красном вине.

Между дразнящей вкуснотищей стояли хромированные до зеркальности, причудливо отражавшие лица гостей, приборы со специями, похожая на серебряную мыльницу маслёнка, хлебница и ведёрко со льдом для шампанского.

– Добрый вечер, герр Имибрёв, фрау Имбирёва! – презентовал всю эту чуть дребезжащую на ковролине роскошь вислоусый чех-стюарт. – Куда прикажете поставить тележку?

– К дивану! – быстро сообразила Ольга.

Вислоусый славянин в малиновой жилетке с золотыми пуговицами и непременными логотипами отеля во всех мыслимых и немыслимых местах, откатил ужин к левому подлокотнику большого дивана модернистско-салатной, вызывающей кожи, и попросил минутку внимания:

– Герр Имбирёв, фрау Имбирёва, у вас большой заказ, он размещён на трёх уровнях Servierung… Прошу обратить внимание, что у разных блюд заложен разный температурный режим, поэтому используются разные подогреватели для тарелок! На верхнем уровне – настольные подогреватели-свечи, на среднем – клоши, а внизу – шафиндиши. Прошу учесть, господа, что подогреватель и кофейник сейчас очень горячие… В сервировке на двоих есть свеча, зажечь её вам, или вы сами?

– Сами, сами… – выпроваживал чеха Имбирёв.

– Не желаете ли чего-то ещё? – приставал прилипчивый стюарт.

– Пока нет…

– Fraulein Имбирёва разобралась с паролем от «вай-фая»? – повернулся служитель к Ольге.

– Знаете, даже не пыталась… – смущённо созналась Имбирёва, как будто тест провалила.

Но служитель, наоборот, зауважал её:

– Приятно слышать! А то, знаете, мечта современных молодых – чтобы их посадили в тюрьму с «вай-фаем», и родственников на свидания не пускали…

Ольга очень молодо выглядела. Очевидно, чех-стюарт принял её за дочь пего-седого Ивана Сергеевича. Самым приятным в его комплименте для Ольги были слова «современных молодых». Но чех тут же подгорчил пилюлю, довесив уже не от души, но по службе:

– Ещё, простите, моя обязанность… Кто из вас, господа, подпишет счёт?

Ольга схватила жёлтый квиток счёта, лежавший на передвижном столике рядом с ламинированным красочным меню отеля, заглянула туда и изобразила ужас на лице:

– Ваня, это немыслимо…

– Дай сюда! – Имбирёв, полный самодовольства, продолжал шокировать жену щедростью. Не глядя, расчеркнулся в узенькой бумажке.

– Господа, – склонился стюарт в полупоклоне, отчего стала видна его кругленькая, капуцинская лысинка. – Когда тележка вам больше будет не нужна – просто выставите её за дверь, в коридор...

И после вежливой церемонии прощания покинул, наконец, номер…

Да, несомненно, он чех из соседнего Микулова! Может быть, внук или родственник того чеха, которого…

* * *

…Которого встретил дождливым утром последнего фашистского контрудара капитан Егор Туманов именно в этих, но тогда совсем других краях… Нацистов уже оставалось мало – но оставшиеся дрались упорно: нечего терять! В основном это был смешанный сброд из эсэсовцев, карателей, идейного фольксштурма, пехотинцев и танкистов из отдельных разрозненных частей.

Был у них и вполне себе яркий идеологический мотив – не пустить русских в Остмарк. Дрались как черти, и даже умудрились устроить наступление, продвинуться на четыре километра в Чехию…

Советские ударные части были обескровлены, отступали, чтобы не загреметь в позорный к концу войны «мешок» – и батарея Туманова поневоле из тыловой полосы выдвинулась на передовую: прикрывать отход.

– Где-то вот здесь, именно здесь… – указывала Ольга на синие горы за перилами балкона, смакуя шампанское и закусывая тосканским гусиным паштетом на хрустящем тосте. – Между Лаа и Микуловым…

Шёл стеной и потоком, словно бы прикрывая Австрию, ледяной собачий ливень. Артиллеристы Туманова, проклиная всё на свете, вымокли до самых костей. Из штаба поступали путанные команды – то туда шарахнуть, то сюда, то влево, то вправо, и в итоге, конечно, немцы засекли батарею, врезали контрбатарейным огнём. А делать они это умели!

Один вражеский снаряд, к счастью бронебойный (видимо, других у нацистов не оставалось – иначе с чего бы им палить бронебойными по пихтовой опушке?), упал совсем рядом с капитаном Тумановым, глубоко ввинтившись в землю, словно буровой снаряд… Был бы осколочным – не прийти бы Туманову домой с войны!

Егора сразу и оглушило и завалило сырой вонючей глинистой землёй, кислой с ливня, с щелочным привкусом. Одно из орудий взрывной волной завалило поверху, чуть не похоронило…

Вылез Туманов из своей могилки живой и злой, весь грязный, глиной, как калом, облепленный, и обругал смеющихся подчинённых:

– Мне-то не до смеха, дураки!

Им тоже было не до смеха. Они ржали истерически, потому что чудесное спасение уже занесённого в поминание отца-командира – не слезами же встречать, право слово!

Немцы и вправду поверили, что ещё могут наступать, и самые отчаянные из них показались метрах в двухстах, срезанные автоматными очередями дивизиона.

Примерно через час за спину к Туманову прошагали последние рваные части ударной группы: между щитками орудий и немцами не осталось ни одного советского воина…

И тогда, пока орудийные команды заряжали стволы «ружейным пулемётом» (так они звали осколочные), – к Туманову и привели этого злосчастного чеха.

– Подпиши, командир! – сунули мятую бумажку. – Шёл к немцам, в плен сдаваться, гад! Еле догнали! Быстро бегает, и всё на Запад бежит…

– Какого ещё чёрта?! – взорвался капитан, глядя на чеха в форме чешского добровольческого легиона. Не верил он, что в апреле 1945 года кто-то будет бежать немцам сдаваться: куда? У них, считай, и земли-то никакой не осталось, кроме как для могилок…

– Не тяни, капитан! – просили патрульные под жаркое шкворчание артиллерийской дуэли. – По законам военного времени!

– Погодите, разобраться надо! – сказал рассудительный Олин дедушка. – Ты кто такой? Куда шёл?

Оказалось, что чех – наводчик соседней миномётной бригады, при отступлении оставил «под ёлкой» свой прицел. Командир, видимо, самодур какой-то, приказал дураку «вернуть инвентарь любой ценой». И пояснил, что «без прицела миномёт – как слепой».

– Ну и куда ты пошёл? – недоумевал Туманов. – Там же немцы уже…

– А мне прицел… Любой ценой…

У чеха нашли трофейный пистолет и две гранаты в карманах. Ходят ли так сдаваться?

– Под какой ёлкой ты прицел забыл? – напустил строгости Егор.

– Вон под той… – лепетал чех. – Я ж свой, товарищ капитан… Я местный, я наводчик вашей батареи 281 миномётного полка «Валгинский»… Вон под той ёлкой… Сплоховал: ночь, дождь, положил, и забыл… Ну, когда внезапно команда на отход – забыл. Мне бы только забрать…

– Как ты заберёшь, баранья голова, там уже немцы под твоей ёлкой!

– Да я бы бочком, бочком… Они и не заметят… Он в хвое лежит, прикрытый, они его не найдут, если не присматриваться… Да какой – темень вон, дождь, как из ведра, не найдут!

– Ну, так и молись, чтобы не нашли… Пока поступаешь под арест на нашу вахту! Выбьем немцев, если прицел найдётся – пойдёшь к своим… Не найдётся – значит, не твоё счастье…

– Да там он, там… Хвоей же… Не найдут! Как им найти в такую погоду?

Немцам явно было не до миномётных прицелов 281 миномётного, ордена Александра Невского, полка «Валгинский»… Через день прицел был найден под слоем сырой хвои, именно там, где чех и предсказал его наличие…

– И чех, забыл, как его звали, остался жив, – рассказывал маленькой внучке деда Егор. – И, кажется, даже орден потом получил! А если бы ёлки перепутал – к стенке… Но он местный был, он не мог перепутать, все ёлки знал в лицо…

– Давай за них! – поднял витой бокал Иван, обнимая Ольгу свободной рукой, и притягивая её гибкое жаркое тело к себе поплотнее. – За тех, кто пришёл, и тех, кто остался в этих вот синих холмах…

Она тоже обняла мужа левой рукой, долгий и страстный поцелуй со вкусом шампанского на губах обжёг обоих неугасимой страстью. Тихая-тихая местность шептала цикадами об отпуске и лете, о том, что стоит забыть о смерти и думать только о любви…

Война очень хотела, чтобы влюблённые друг в друга Имбирёвы думали, будто она однажды закончилась…

* * *

На следующее утро, пробудившись, по привычке делового человека рано, Иван Имбирёв не хотел открывать глаз: так тепло, мягко и уютно ему было на большой двуспальной кровати. Ольга бочком прилежала на нём, из всего оставив на себе только свою особенную, «гранёную» особо чёткими линиями классического силуэта, женскую красоту: головушка на широком плече мужа, льняные роскошные волосы щекочут нос…

Уже потом Имбирёв узнал, что педантичная чета немецких пенсионеров снизу подала на них жалобу, уверяя, что в номере 204 «всю ночь дрались» – тогда как, конечно же, речь шла о противоположном драке и вражде действии.

Но зазвонил блинообразный, как пластиковая лепёшка, телефон, и пришлось аккуратно высвободить правую руку из сладкого плена своей половинки…

– Du wirst aus der Stadt gerufen… – залаяла баклажанных форм трубка, словно в фильмах про войну. – …Bezahlen Sie den Anruf auf eigene Kosten…

– Ершиссен! – ответил баклажану в руке Имбирёв. Это единственное вспомнившееся ему немецкое слово он употребил из хулиганских побуждений. И добился своего. Портье на линии, пытавшийся развести клиента на оплату звонка по городской линии, через мини-АТС Golf Garni, растерялся, кашлянул, охнул и щёлкнул переключателем. В традиционном советском жанре «кино и немцы» слово «ершиссен» звучало перед расстрелами. Что оно означало, и как понял его утренний портье – Имбирёву узнать было так и не суждено…

– Здравствуйте! – вклинился городской абонент на ломаном, но хорошем русском языке. – Меня зовут Вальтер Тизлер, я договаривался о встрече с вашей женой!

– Почему я об этом ничего не знаю? – взревновал спросонья Иван.

– Наверное, потому, что я сорок первого года рождения, и давным-давно на пенсии! – показал незнакомец покладистое чувство юмора. – Я председатель попечительного совета русского кладбища в Лаа, на общественных началах… Но, несмотря на возраст, друзья зовут меня просто Вальти, я, как говорят в России, «свой парень», he-hе-hе…

– Это Тизлер? – обворожительно сонно вынырнула из объятий морфея Ольга, пока лишь наполовину.

– Да, Оль…

– Он председатель…

– Я знаю. Уже.

Иван, комично играя бровями и в подозрительного ревнивца, – передал трубку. Из всего разговора Ольги свет Анатольевны, в девичестве Тумановой, он слышал, по большей части, отрывистые «да» и «да-да», разбавляемые иной раз «это было бы замечательно».

Когда трубка легла обратно в лепёшку корпуса с кнопками, выяснилось, что герр Тизлер до пенсии лет сорок работал в газовой промышленности, закрывал подряды советским газовикам на австрийском узле, много раз бывал в СССР, прекрасно владеет русским языком (это Иван и так уже понял). А теперь, поскольку ему, видимо, делать нечего, заботится о советских могилах родного городишки Лаа. Далее: герр Тизлер сейчас не занят (кто бы сомневался!) и лично отвезёт чету Имбирёвых на военное кладбище, охотно ответит на все вопросы, которые Ольге передали поисковые клубы и безутешные родственники павших. Дочь герра Тизлера, Грета, владеет небольшой компанией перевозок, и готова за скромную сумму предоставить легковушку на всё время пребывания Имбирёвых в Остмарке.

Всё это было правдой, за исключением, пожалуй, «скромности суммы» фрахта. Впрочем, у европейцев свои понятия о дешевизне и дороговизне… Оказавшись в «оппеле» удлинённой модели, Иван гадал, почему за рулём сама фрау Грета: то ли от большого уважения, то ли потому что транспортная компания очень уж «небольшая»?

Но спрашивать не стал: и невежливо, и общество ещё одной симпатичной блондинки отнюдь не претило взыскательному вкусу уральского кулинара…

– В Лаа живёт небольшая, но дружная русская община, – рассказывал разговорчивый старик Тизлер. – Мы вместе занимаемся памятью, есть очень интересные люди! Один много лет провёл в Африке, теперь купил «плюшевый дом» возле Pfarrkirche St-Vitus, у него частный музей африканских редкостей. Если желаете, могу познакомить…

Имбирёв промолчал. Он не хотел знакомиться с эмигрантами, весьма эмоционально и неразборчиво считая их всех предателями.

У Ольги на этот счёт была совсем другая точка зрения, ей очень хотелось бы пообщаться с соплеменниками за тридевять земель, – но Ольга молчала, как всегда в случаях, когда есть риск задеть болезненные струны супруга.

На этот случай была «женская школа» семьи Тумановых. Как говорила мать Ольге, а потом сама Ольга – подросшей дочери:

– Если ты хочешь удержать себя, тогда делай то, что нужно тебе; но если ты хочешь удержать своего мужчину – делай то, что нужно твоему мужчине!

Зерно женского ума падало на подготовленную почву. Даже маленькая Оля уже знала, что вокруг есть много дур, обставивших отношения тысячью самолюбивых детских условий – и добившихся только одного: остались за бортом, никому не нужными…

– Ты же всегда помни, что жизнь – война, на которой трудно выиграть и очень легко проиграть! Если твой мужчина пьёт кофе, а ты чай, то в доме может не быть чая, но кофе должен быть. Если ты пьёшь чай с лимоном, а он с сахаром – можно забыть купить лимоны, но нельзя забывать купить сахар…

И Оля никогда не забывала: кофе, так кофе; сахар, так сахар; сигары, так сигары; предатели Родины – так предатели Родины… Оля гордилась, что в поговорке мужа «все женщины – агенты мирового империализма» имела почётный статус исключения из правил. Конечно, и она, со своей томной ленью, страстью к шопингу, нарядам, светской тусовке и жеманству – тоже была немножко «агентом мирового империализма». Но десятилетиями умело скрывала это от Ивана. Те, кто знали его бдительность – понимали, насколько это трудно…

* * *

А. Леонидов

Продолжение следует.

***


Источник.

  • 1

Художественно,много внимания профессионального к внешним деталям и мелочам,а там и герои по навязанной логике действий живут.


  • 1