ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Кризис миропорядка и будущее глобализации (отрывок 1)

Пределы усиления государств

Рассуждая о будущем мироустройстве после пока еще весьма туманного, но все же неизбежного завершения нынешнего системного кризиса, большинство аналитиков сходятся в одном вопросе: в мире произойдет дальнейшее усиление национальных государств по отношению к другим участникам международных отношений.

Собственно говоря, данный процесс уже идет полным ходом[38]. Насколько устойчива эта тенденция, и какими могут стать ее последствия для будущего глобализации?

Государства наступают одновременно на двух фронтах. С одной стороны, кризис обнаружил очевидную слабость и уязвимость негосударственных игроков мировой политики — частного сектора и гражданского общества, оказавшихся неспособными позиционировать себя в качестве серьезных центров влияния и активных участников в принятии важнейших решений во внешнеполитической сфере.

С другой стороны, кризис выявил невысокую эффективность, а в чем-то — даже хрупкость многосторонних межгосударственных институтов и международных организаций, включая и такие разные структуры как ООН, Евросоюз, ЕАЭС, Группа двадцати, Группа семи, ВТО, ВОЗ и т. д. Таким образом, исторический кастинг на роль эффективных кризис-менеджеров не прошли ни нижестоящие, ни вышестоящие по отношению к государствам кандидаты.

Идеи глобального государственного полицентризма, национального суверенитета и суверенного равенства государств, невмешательства во внутренние дела друг друга, идеи балансов сил и интересов, а также политического, идеологического, социально-политического и любого другого плюрализма в глобальном социуме становятся весьма привлекательными для многих обществ, а тем более — для национальных элит, утомленных бесконечным постмодерном последних десятилетий.

Кризис способствует восстановлению старой и для многих естественной иерархии идентичности, в которой на первом месте находится принадлежность к тому или иному государству.


Кризис существенно меняет привычную расстановку социальных и политических сил, в чем-то возвращая мир к старым, традиционалистским моделям ХХ в. и даже более ранних исторических периодов.

Повсеместно укрепляются позиции чиновников, военных, оборонного комплекса, спецслужб, в какой-то степени — и традиционного «производственного» среднего класса, одним словом — всех тех, кто в силу своей профессиональной принадлежности никогда не был горячим сторонником глобализации и множественных групповых идентичностей.

Теряют статус и влияние глобально ориентированные социальные и профессиональные группы — новый креативный класс, частный финансовый сектор, космополитически настроенная часть политических элит, либеральные медиа, интеллектуалы-компрадоры. Иными словами, мир возвращается в модерн, а в чем-то — и вообще проваливается в архаику.

Пандемия и начавшаяся экономическая рецессия породили сильнейший за последние несколько десятилетий общественный запрос на патерналистские стратегии во внутренней политике и на национализм во внешней. Государственные лидеры приобрели невиданные с начала века дополнительные возможности манипулировать общественными настроениями, страхами и ожиданиями, научились успешно эксплуатировать новые источники своей легитимности.

Многим из этих лидеров удалось обеспечить взрывной рост своей популярности просто за счет демонстрации «жесткого подхода» к борьбе с коронавирусом, щедрых финансовых инъекций в национальную экономику, внешнеторгового протекционизма и декларативного изоляционизма.

Эффект консолидации общества «вокруг флага» в драматический момент истории наглядно проявился не только в авторитарных политических системах, но и в либеральных западных демократиях. Так, в Евросоюзе чрезвычайные полномочия получил не только венгерский премьер-министр В. Орбан, то также лидеры Бельгии, Франции, Германии и других государств «старой Европы».

Естественно, что на фоне чрезвычайной эпидемиологической обстановки первой половины 2020 г. многочисленные нерешенные социально-экономические и политические проблемы отходили на второй план, а сделанные ранее обещания избирателям подвергались автоматическому обнулению ввиду «обстоятельств непреодолимой силы». Соответственно, у президентов и премьер-министров возникали дополнительные возможности для маневра, в том числе и в сере внешней политики.

Однако популярный ныне тезис о «возвращении мира к Вестфалю» по итогам пандемии и структурного кризиса мировой экономики нуждается, как минимум, в нескольких существенных оговорках[39].

Во-первых, усиление государств происходит далеко не всегда и не везде. Государства, как правило, усиливаются там, где они уже были сильны и до нынешних катаклизмов.

Едва ли кто-то будет всерьез рассуждать о «вестфальском ренессансе» применительно к ближневосточному Машрику или к африканскому Сахелю. Напротив, слабые государственные институты в хрупких государствах в условиях кризиса становятся еще слабее, теряя остатки своей и без того условной легитимности.

Нередко их функции в социальной сфере берут на себя негосударственные структуры, включая религиозные организации, «внесистемные» политические движения, племенные объединения и даже организованные преступные группировки (например, наркокартели в Латинской Америке).

Углубляющийся кризис национально-государственной идентичности открывает дорогу альтернативным групповым идентичностям — племенным, этническим, конфессиональным, региональным и многим другим. Соответственно, транснациональные игроки мировой политики (такие как политический ислам) получают дополнительные возможности.

Во-вторых, даже в развитых странах глобального Севера консолидацию общества вокруг государства нельзя воспринимать как универсальную закономерность. Да, во многих европейских странах такой эффект действительно наблюдается. А вот в Соединенных Штатах опросы общественного мнения не зафиксировали резкого повышения популярности Д. Трампа в условиях кризиса.

Твердые «трамповцы» остались на прежних позициях, но и «анти-трамповцы» своих взглядов не поменяли. Если кто-то в Америке и консолидировался, то это сторонники Демократической партии, что поставило под сомнение перспективу переизбрания нынешнего президента в ноябре.

Большинство обществ глобального Севера остаются экономически, социально и политически расколотыми, что, несомненно, накладывает жесткие ограничения на процессы усиления государств. Это относится, безусловно, и к внешнеполитической сфере — расколотые общества не создают социальной и политической базы для последовательной, предсказуемой, стратегически ориентированной внешней политики.

В-третьих, далеко не очевидно, что нынешняя тенденция к укреплению государств и мода на национализм окажутся устойчивыми в среднесрочной перспективе, не говоря уже о перспективе долгосрочной. Многие эксперты полагают, что при отсутствии решающих успехов в борьбе с пандемией и рецессией нынешних национальных лидеров ожидает резкое падение общественной поддержки уже в самое ближайшее время.

И не только отдельных лидеров, но идеологии национального эгоизма в целом. Ясно и то, что проигравшие социальные и политические силы не признали своего исторического поражения и энергично готовятся к реваншу.

Глобалисты сегодня ослаблены, но они не исчезли и по-прежнему представляют собой значительную силу. Некоторые даже пророчат на 2021 г. активное контрнаступление либеральных интернационалистов и энтузиастов многосторонности в глобальном масштабе под знаменами вновь избранного президента США Дж. Байдена.

В-четвертых, усиление национальных государств не обязательно означает, что взаимодействие этих государств автоматически породит международную систему, подобную Вестфальскому порядку XVII в. или Европейскому концерту XIX в. Эти системы были относительно однородными в политическом, культурном, экономическом и иных отношениях, число их участников было весьма ограниченным.

Современный мир намного больше и разнообразнее Западной Европы XVII в. В то же время для современного мира характерна несравненно более высокая степень взаимосвязанности и взаимозависимости, чем для европейских государств Нового времени. Все это делает сведение современных международных отношений к традиционным межгосударственным отношениям исключительно сложной, а скорее всего — вообще нерешаемой задачей.

В-пятых, большие сомнения вызывает тезис о том, что индикатором усиления национальных государств следует считать наблюдающийся кризис международных организаций и многосторонних институтов — от ООН и НАТО до Европейского союза и ВТО.

Действительно, ни одна и этих организаций не смогла выступить в роли лидера, направляющего усилия международных игроков на восстановление управляемости международной системы. Но справедливо ли противопоставлять государства многосторонним международным институтам? Ведь только сильное и ответственное государство в состоянии выступить активным и надежным участником многосторонней структуры.

Только сильное и ответственное государство готово делегировать часть своего суверенитета международной организации[40]. Напомним, что в создании Организации Объединенных Наций участвовали именно сильные, а не слабые международные игроки.

Сильные государства сделали возможным рождение Европейского союза. Напрашивается вывод — кризис многосторонности отражает не силу, а слабость государств, неспособных позволить себе сильные международные институты. При том, что потребность в таких институтах в современных условиях ни у кого не вызывает сомнений.

Наконец, нельзя исключать вероятности того, что предполагаемое усиление государств будет сопровождаться сдвигом в системах их текущих приоритетов в направлении внутренних проблем, и что в мире после кризиса мы увидим более изоляционистский Китай, Индию, Соединенные Штаты и Россию, более обращенный внутрь себя Европейский союз.

Последствия этого сдвига в приоритетах для международной системы пока остаются неясными. Изоляционизм великих держав не обязательно станет роковым ударом по глобальной или региональной стабильности[41].

Но также далеко не очевидно, что более изоляционистский мир национальных государств окажется более устойчивым и надежным: вакуум силы, остающийся во многих регионах мира после ухода оттуда великих держав может оказаться заполненным безответственными игроками, в том числе и негосударственными.

Фактическое ослабление национальных государств ставит под сомнение распространенный тезис о том, что кризис укорит трансформацию международной системы в направлении американо-китайской биполярности. Есть много аргументов против этой точки зрения, в частности, прогноз о том, что и США (что очевидно), и КНР (что менее очевидно) выйдут из кризиса серьезно ослабленными и неспособными к глобальному лидерству.

Главной проблемой США остается упомянутый выше глубокий социально-политический раскол страны, препятствующий проведению последовательной и даже просто предсказуемой внешней политики. Главной проблемой КНР остается проблема международного имиджа, которая была усугублена во время пандемии, когда Пекин начали подозревать во всех грехах — начиная от сокрытия информации о COVID-19 до причастности китайских военных к его созданию[42].

Системный кризис временно отодвинул на задний план мировой политики традиционных негосударственных драйверов глобализации, включая университеты, независимые аналитические центры, либеральные средства массовой информации, институты гражданского общества, равно как и глобально ориентированный частный сектор.

Все эти игроки сталкиваются с растущими трудностями, безуспешно пытаясь удержать свой статус в мировой политике, достигнутый ими в последние два-три десятилетия.

Большинству ведущих драйверов глобализации не удается даже сохранить свои традиционные форматы работы или перевести их в онлайновый режим. Пока говорить об успешной «конвертации» трансграничного образовательного, научного, социального, культурного и гуманитарного взаимодействия в новые форматы, как минимум, преждевременно.

Например, по международному опросу, проведенному в апреле 2020 г., около 40% абитуриентов, рассматривавших возможность обучения за рубежом, были вынуждены пересмотреть свои планы в связи с пандемией. Восстановление уровня студенческой мобильности 2019 г. может потребовать до пяти лет[43].

В свою очередь, снижение уровня международной образовательной мобильности наносит существенный ущерб как отдельными университетам, так и целым странам (Австралия, Великобритания, Новая Зеландия), сделавшим ставку на экспорт образовательных услуг[44].

Но, пожалуй, более существенно то, что снижение уровня международной образовательной мобильности неизбежно окажет негативное воздействие на качество нового поколения национальных политических и интеллектуальных элит — того поколения, которое будет определять будущее своих государств в середине нынешнего века. [Утверждение справедливо, но... не в отношении России! - Прим. ss69100.]

В этом же направлении действуют и другие процессы происходящей деглобализации, имеющие своим следствием истончение ткани международного гуманитарного взаимодействия во всех его проявлениях.

По очень консервативным оценкам, количество иностранцев, которые посетят США на протяжении текущего года, сократится на 23% (или 18 млн человек) по сравнению с 2019 г.[45] Общества, оторванные друг от друга и замкнутые в границах национальных государств, становятся более провинциальными и более подверженными манипуляциям со стороны национальных правительств.

Тем не менее снижение международной активности негосударственных игроков как результат нынешнего кризиса имеет свои пределы. Уже по той причине, что все эти игроки рано или поздно потребуются национальным государствам для проведения эффективной внешней политики в очень сложном и быстро меняющемся глобальном окружении XXI в.

Кризис 2020 г., как и все кризисы прошлого, не отменяет значения «мягкой силы» как внешнеполитического инструмента. Кроме того, нынешняя тенденция к национальной замкнутости и «огосударствлению» международных отношений будет неизбежно натыкаться на ограничения, связанные с возможностями современных информационно-коммуникационных технологий.

А современное общество будет с неизбежностью продуцировать социальные и профессиональные группы, ориентированные на горизонтальное международное взаимодействие.

Восстановление докризисного баланса государственных и негосударственных игроков в международных отношениях займет, как минимум, несколько лет.

При этом для одних государств этот процесс может оказаться менее продолжительным и менее болезненным, для других — более длительным и противоречивым. Сохранится соблазн закрепить нынешние вынужденные и временные ограничения в качестве желательных и постоянных[46].

Но в целом активизация негосударственных игроков представляется не только неизбежной, но и крайне важной как для стабилизации международной системы в целом, так и для подготовки международного сообществе для нового витка процессов глобализации («Глобализация 2.0») в более отдаленной перспективе.

Предстоящие несколько лет деглобализации дают возможность государствам отработать механизмы взаимодействия с негосударственными игроками мировой политики и экономики; от того насколько это удастся, в значительной степени будет определяться удельный вес тех или иных государств в мировой политики 30-х гг. и в более далеком будущем.

Актуальность многосторонности

Пандемия коронавируса и начало глобальной экономической рецессии еще раз подтвердили наличие на планете глобального социума, взаимозависимости даже самых удаленных друг от друга стран и регионов мира. Кризис в очередной раз продемонстрировал очевидную потребность в коллективных действиях государств, равно как и ценность для мировой политики принципа многосторонности[47].

Теоретически, кризис 2020 г. мог бы стать историческим рубежном в истории международных отношениях, подтолкнув все страны мира к более активному взаимодействию друг с другом, к использованию тех или иных моделей многосторонних подходов для решения общих проблем[48].

Здравый смысл подсказывает, что в условиях кризиса национальные лидеры должны были решительно пересмотреть систему своих внешнеполитических приоритетов, проявить больше гибкости и готовности к компромиссам в отношениях со своими оппонентами и соперниками, отказаться от каких-то второстепенных, ситуативных задач во имя восстановления стабильности международной системы в целом.

Активное использование многосторонних институтов, режимов и механизмов в экономике, здравоохранении, научных и опытно-конструкторских работах, в образовании и пр. могло бы ускорить выход международного сообщества из кризиса и снизить издержки кризиса для всех стран[49].

Тем не менее одним из самых явных побочных эффектов начавшегося кризиса стало усиление антиглобалистов, подъем изоляционизма и ксенофобии, демонстрация низкой продуктивности многосторонних форматов взаимодействия государств[50]. Многосторонние механизмы сотрудничества оказались неподготовленными к эффективной работе в новых исторических условиях.

Самым наглядным примером отхода от принципа многосторонности на раннем этапе распространения COVID-19 стало решение администрации Трампа закрыть границы США для граждан Европейского союза, принятое без каких-либо консультаций с американскими союзниками в Европе[51]. Это решение сразу же стало объектом жесткой критики не только со стороны политиков Евросоюза, но и в Соединенных Штатах как вызывающее, провокационное и лишенное практического смысла[52].

Впрочем, через очень короткое время страны — члены Евросоюза последовали американскому примеру в ограничениях международного авиасообщения.

Более того, эти ограничения затронули не только общение Евросоюза с внешним миром, но и перемещения внутри ЕС и даже внутри отдельных стран — членов. Более того, начало пандемии вообще породило сомнения в актуальности базовых принципов, на которых строился Европейский союз[53].

По мнению ряда экспертов, из-за неспособности оперативно договориться о совместных действиях на начальной стадии распространения пандемии страны ЕС потеряли от четырех до шести недель, что и привело к столь широкому распространению COVID-19 на территории Европы, включая и территорию соседей Евросоюза.

По мере ухудшения глобальной эпидемиологической обстановки становилось все более ясным, что роль эффективного глобального штаба по борьбе с пандемией не готовы взять на себя ни Совет Безопасности ООН, ни Группа двадцати.

Внутри таких объединений как ЕС, АСЕАН, ЕАЭС с самых первых недель пандемии выявились различные, подчас — существенно расходящиеся национальные стратегии противостояния коронавирусу.

Испытание пандемией выявило многие институциональные, политические и экономические проблемы внутри многосторонних организаций, которые в более благоприятных условиях удавалось игнорировать или разрешать. Объединяющая и координирующая роль Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) в борьбе с пандемией оказалась очень ограниченной[54], а с учетом решения администрации Трампа о выходе из ВОЗ[55] даже будущее этой организации находится под вопросом.

В России нередко высказывается мысль о том, что кризис обнажил существенные несовершенства преимущественно западных моделей многосторонности — как институциональные, так и идейно-политические.

«Старой» западной многосторонности противопоставляется «новая» многосторонность в лице таких структур как БРИКС, ШОС и ЕАЭС. Однако приходится констатировать, что и эти «новые» структуры оказались не слишком успешными в противостоянии коронавирусу, и сотрудничество между их членами осуществлялось преимущественно на двусторонней, а не на многосторонней основе[56].

Кризис подтвердил, что многосторонность à la carte, которая в той или иной степени работает в «нормальных» условиях, быстро обнаруживает свою несостоятельность в чрезвычайных обстоятельствах, когда затрагиваются жизненно важные интересы национальных государств. Кризис также показал, что в попытках выстроить эффективные многосторонние механизмы нельзя оставить за скобками вопрос об общности принципов и ценностей, хотя бы в самом ограниченном их понимании[57].

Очевидный дефицит международной солидарности и готовности к многосторонним действиям проявился и в том, как мир отозвался на призыв к «коронавирусному перемирию», с которым выступил в марте 2020 г. Генеральный секретарь ООН.

Хотя в первые недели после призыва во многих конфликтных ситуациях интенсивность боевых действий снизилась, позитивный эффект оказался очень недолговечным — буквально через две — три недели уровень вооруженного насилия в мире вернулся к докризисным показателям[58].

В одних случаях это было связано с уверенностью одной из конфликтующих сторон, что перемирие, фиксирующее статус-кво, ей невыгодно, так как препятствует достижению «окончательной» победы над противником. В других случаях, проблема заключалась в отсутствии необходимой инфраструктуры для эффективного мониторинга выполнения сторонами условий перемирия.

Существенным негативным фактором оказалась неспособность Совета Безопасности ООН достичь консенсуса по отношению к конфликтным ситуациям и отразить консенсус в соответствующих резолюциях.

Наконец, не стоит забывать и об «эффекте привыкания» к коронавирусу: если в марте пандемия воспринималась как беспрецедентная катастрофа глобальных масштабов, то уже в апреле — мае для многих участников конфликтов COVID-19 стал всего лишь одной из «независимых переменных», которые надо учитывать при планировании боевых операций[59].

Упадок многосторонних институтов и режимов, равно как и усиление национальных государств, начался задолго до появления COVID-19.

Готовность человечества к коллективным действиям в борьбе против общих вызовов — будь то эпидемии, природные бедствия или техногенные катастрофы, в целом снижалась на протяжении, как минимум, последнего десятилетия.

Систематическое культивирование национализма и национальной исключительности, скрытое или явное поощрение ксенофобии, высокомерное пренебрежение нормами международного права, приоритет тактических интересов по отношению к стратегическим — все те особенности мировой политики, которые мы наблюдаем в последние годы, возникли в международной практике еще в начале столетия.

Два десятилетия назад готовность к международному сотрудничеству была намного выше. Когда в начале века разразилась эпидемия т.н. «птичьего гриппа», американские эпидемиологи тут же пришли на помощь своим китайским коллегам в работе по идентификации вируса-носителя (H5N1).

В итоге опаснейшую вспышку эпидемии «птичьего гриппа» (в скобках напомним, что уровень смертности от вируса достигал 60%), удалось подавить в самом зародыше, а жертвами эпидемии оказались всего лишь насколько сот человек.

Естественно, в те времена в США еще не было никаких ограничений на научное сотрудничество с КНР, да и вообще Китай не считался непримиримым геополитическим противником Америки[60].

Сегодня борьба против коронавируса становится не объединяющим, а дополнительным разъединяющим фактором, который обостряет конкуренцию как национальных государств, так и национальных моделей развития[61]. Национальные программы по разработке антивирусной вакцины все больше напоминают советско-американскую гонку за лидерство в космосе 50-х – 60-х гг. прошлого века[62].

Надо признать, что сторонники многосторонности оказались интеллектуально неготовыми к кризису — неспособными предложить продуманную и реалистическую концепцию борьбе с COVID-19 на глобальном уровне; их призывы к объединению человечества часто звучали как общие декларации и оторванные от реальности лозунги.

В условиях беспрецедентной в XXI в. эпидемиологической угрозы такие призывы выглядели в глазах общественности не слишком убедительно.

Пандемия, как и последовавшая за ней экономическая рецессия вновь подтвердили старую истину: многосторонность и ориентация на общее благо пользуются широкой общественной поддержкой в периоды подъема, экономического роста и процветания, а в моменты кризисов, испытаний и невзгод общества начинают отдавать предпочтение транзакционным подходам во внешней политике.

Вместе с тем, утверждения о необратимом упадке и даже о «смерти» многосторонности под воздействием кризиса 2020 г., на наш взгляд, выглядят необоснованными; нельзя сказать, что принципы многосторонности вообще не работают в условиях пандемии.

Если обратиться к опыту ЕС, то надо признать, что по некоторым вопросам странам — членам все-таки удалось договориться. Пандемия коронавируса выявила казавшуюся ранее несущественной институционную слабость ЕС: в рамках Европейского союза основные вопросы общественного здравоохранения по-прежнему остаются в ведении государств-членов, а не в компетенции Брюсселя. На этом фоне пандемия стала очень серьезным испытанием для единства ЕС, сравнимым с испытанием миграционным кризисом 2015–2016 гг.

Тем не менее, при всех эксцессах первоначальной реакции стран ЕС на пандемию в Италии, в Брюсселе достаточно оперативно были достигнуты договоренности о координации подходов к закупкам медицинского оборудования, лекарств и индивидуальных средств защиты, а также об увеличении общего финансирования исследований, связанных с антивирусной вакциной.

Кроме того, было принято решение о смягчении правил финансовой дисциплины для стран-членов, что позволяет особенно пострадавшим странам значительно увеличить свои бюджетные дефициты[63]. Члены ЕС подтвердили отказ от любых протекционистских мер внутри Союза. Европейский Центробанк обязался выделить 750 млрд евро (или около 4% общего ВВП) в виде финансовых интервенций для предотвращения обвала европейской экономики.

В целом можно констатировать, что несмотря на сложность процесса принятия решений, внутренние разногласия и дополнительные проблемы, финансово-экономическая политика Брюсселя в условиях кризиса оказалась более продуманной, сбалансированной и стратегически ориентированной, чем аналогичная политика Вашингтона[64].

Можно также отметить, что в принятии важнейших финансовых и экономических решений, связанных как с пандемией, так и с рецессией, Евросоюз действовал более оперативно и организовано, чем в аналогичных ситуациях в 2008 и в 2012 гг., так что говорить об углублении кризиса в использовании многосторонних механизмов и процедур внутри ЕС было бы преувеличением; напротив, с определенными оговорками следует признать достижение «зрелости» некоторыми ключевыми структурами Брюсселя[65].

Парадоксальным образом выход Великобритании из членов Евросоюза укрепил эти процедуры и механизмы, поскольку добиться общеевропейского консенсуса с участием Лондона было бы, без сомнения, гораздо труднее.

В более долгосрочном плане Евросоюз планирует создание собственного резерва средств борьбы с коронавирусом, а также достижение «стратегической автономии» в противодействии новым пандемиям.

Насколько эти планы будут реализованы, пока сказать трудно. Некоторые авторы предсказывают, что одним из последствий пандемии может оказаться отказ от принципа консенсуса в принятии решений Евросоюзом[66], что, разумеется, будет означать очень серьезные изменения не только для европейских институтов, но и для базовых принципов «европейского проекта» в целом.

При все очевидных недостатках механизмов многосторонности, их противники до сих пор не предложили никаких убедительных альтернатив многосторонним решениям в преодолении системного кризиса, в том числе его эпидемиологической составляющей.

Попытки отгородиться от своих соседей и партнеров, запретить экспорт медицинского оборудования, средств индивидуальной защиты и лекарственных препаратов не дают желаемого результата с точки зрения ограничения распространения коронавируса на собственной территории.

Политика «торговых войн» с партнерами создает дополнительный негативный фон, усугубляющий проблемы, связанные с пандемией. Это особенно хорошо заметно на примере Соединенных Штатов, которые уже в конце марта вышли на первое место в мире по числу инфицированных[67].

Если бы гипотеза о возрождении Вестфаля, о триумфе национального эгоизма и о низкой эффективности многосторонности была верной, то Соединенные Штаты Д. Трампа должны были бы справиться с пандемией COVID-19 куда лучше, чем Европейский союз. Однако в реальности на начало августа в США было зафиксировано более чем в три раза больше инфицированных коронавирусом, чем в ЕС (4,7 млн против 1,5 млн). Уровень безработицы в США уже к лету достиг 13% против 6,7% в среднем по Евросоюзу.

Еще более удивительно то обстоятельство, что различия в стратегиях противодействия пандемии между отдельными штатами США оказались в целом более существенными, чем расхождения в национальных стратегиях стран — членов ЕС. Если исключить особый случай Швеции, то в подходах стран Евросоюза к эпидемиологическому кризису оказалось куда больше общего, чем в подходах Калифорнии и Нью-Йорка, Массачусетса и Аризоны, Нью-Джерси и Флориды, Вермонта и Техаса[68].

Вероятно, столь очевидный провал американской односторонности в ходе кризиса стал определенным ограничителем для роста националистических, изоляционистских настроений в Европе.

В глазах большинства европейцев США уже к началу лета выглядели не как образец для подражания, но, скорее, как отрицательный пример. Опросы общественного мнения показывали, что за полгода кризиса в Евросоюзе не произошло радикального сдвига настроений в пользу евроскептиков, которые предсказывались ранее[69].

Заглядывая в будущее, можно предположить, что многосторонние подходы так или иначе будут развиваться. Их развитие станет более медленным в условиях давления популизма и сложившейся инерции односторонних практик, а также сложности достижения компромиссов в условиях тяжелой экономической ситуации.

По всей видимости, механизмы институциональной многосторонности в ближайшем будущем окажутся более эффективными на региональном уровне (Европа, Юго-Восточная Азия), чем на глобальном уровне.

На глобальном же уровне формирование нового поколения многосторонних институтов будет идти по линии поэтапной институционализации эффективно работающих многосторонних режимов. Можно также предположить, что движение в сторону многосторонности начнется с технических, относительно частных вопросов, а не со стратегических, политически чувствительных проблем[70].

Институциональное закрепление многосторонности будет медленным и непоследовательным — по крайней мере, на протяжении ближайших нескольких лет. Потребуется очень серьезное изменение менталитета правящих элит, особенно в ведущих мировых державах (США, Китай, Россия), не имеющих серьезного исторического опыта в практике многосторонности. Вероятно, им придется осваивать опыт других участников мировой политики, например, Европейского союза[71].

Попутно добавим, что проблематика многосторонности остается относительно слабо разработанной и на концептуальном уровне, заполнение многочисленных пробелов в этой области должно стать одной из приоритетных задач специалистов по теории международных отношений.

Тем не менее, очень трудно представить себе мир XXI в. без многостороннего измерения мировой политики. Представления о «смерти многосторонности» в ходе системного кризиса 2020 г. выглядят, мягко говоря, сильно преувеличенными.

Альтернативные варианты мироустройства — такие как «атомизация» мировой политики и распад международной системы на россыпь национальных государств, возрождение имперских проектов с жесткой внутренней иерархией отношений внутри империй, появление новых глобальных идеологий или религий, способных объединить человечество, — представляются не очень вероятными[72].

Именно многосторонность как базовый принцип объединения человечества для решения общих задач в наибольшей степени соответствует международным реальностям эпохи глобализации...


Андрей Кортунов


***


Источник.
.

Tags: Азия, БРИКС, ВОЗ, ВТО, Европа, Китай, НАТО, ООН, Россия, США, ШОС, власть, глобализация, здравый смысл, идеология, корпоратократия, кризис, мигранты, народ, нация, общество, политика, управление, финансовый, человек, экономика
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

Recent Posts from This Journal