ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Фея по прозвищу Березка: женщины Великой Отечественной

Среди адресованных отцу, летчику-фронтовику Николаю Жукову, писем есть почтовые послания, которые он хранил, кажется, особенно бережно, как самые дорогие реликвии.

Они приходили от той, кого с подачи фронтовой газеты сослуживцы называли когда-то «ночной феей» — по заглавию опубликованного в августе 1942-го очерка.
Фея по прозвищу Березка: женщины Великой Отечественной
Хрупкая 19-летняя девушка Клавдия Смирнова, вооруженная лишь пистолетом и гранатами, несколько месяцев в одиночку охраняла огромный склад с медикаментами, находившийся близ аэродрома подскока санитарной эскадрильи 2-го отдельного авиаполка Гражданского воздушного флота.

Безоружные У-2 и Р-5, загрузившись на своей базе боеприпасами, а у Клавы медикаментами, летели к окруженцам и партизанам — на запад, за линию фронта, которая виделась издалека как завораживающе красивый фейерверк: шарившие по небу лучи от прожекторов искали во тьме наши самолеты, а огненные всполохи со снопами искр возникали от разрывов зенитных снарядов. Обратными рейсами пилоты санэскадрильи ГВФ привозили раненых, больных, детей. Часто не возвращались…

«Помню, провожала тебя первый раз, — читаем в письме Клавдии Михайловны. — Неизвестность пугала, но я успокаивала. Такие, как ты, погибнуть не могли…»


В конце июля 1942-го мастер ночных и слепых полетов Жуков был вызван к командующему 3-й Воздушной армией Герою Советского Союза Михаилу Громову и получил приказ: отыскать штаб сражавшейся во вражеском окружении 39-й армии, доставить туда рацию для восстановления связи и вывезти тяжелораненого генерала Ивана Масленникова, для чего необходимо исследовать большой квадрат лесов между Ржевом и Белым.

То ли оттого, что ему выпал жребий стать уже четвертым пилотом, посланным на это смертельно опасное задание, то ли от простуды с температурой под сорок, которую сбивал модным в то время красным стрептоцидом, — загружаться медикаментами Жуков пришел с тяжелым сердцем, неуверенным в себе, поникшим.

А, по приметам бывалых фронтовиков, унылого смерть ищет. Как бы там ни было, попросил Клавдию: «Если не вернусь — напиши жене в эвакуацию что-нибудь утешительное. Вот адрес». Та горячо возразила: «Нет-нет, вернетесь и сами все напишете! Вас не зря Колобком прозвали — от любых опасностей уходите. И самолет ваш, по слухам, заговоренный, даром что номер 13. Руку покажите, ну вот, линия жизни — длинная, жить будете лет 80, не меньше».

Отец рассмеялся, с сердца будто чудовищный груз свалился, а Клава, перейдя на «ты», поила хвойным чаем, приговаривала: «Простуду как рукой снимет! »…

Только на четвертую ночь нашел он «мирную» (не бьющую из всех орудий по его машине) полянку с избушкой лесника… Вывез раненого командарма, доставив на аэродром в Андреаполе, и этим было положено начало выходу армии из окружения. За выполнение ответственного задания Николая Жукова наградили орденом Ленина.

«Ты научил меня заводить мотор, потому как летал один, без штурмана, — продолжает Клавдия Михайловна. — «Внимание! » — «Есть внимание». — «Контакт! » — «Есть контакт». — «От винта! » — и я отскакиваю от самолета… Я тогда не любила нелетной погоды. В такие ночи читала вслух стихи или крутила патефон, подаренный ребятами, по десять раз слушала «Любимый город» в исполнении Марка Бернеса. Днем ко мне как-то раз пожаловал медведь — клевером полакомиться. Я выстрелила в воздух, а руки тряслись, будто увидала фашиста…

Помню, из Москвы прилетел корреспондент, капитан Афанасьев. Следующей ночью кто-то из наших должен был доставить его к партизанам. Угостила его солдатским супом, который варила на костре. Потом он, сидя среди клевера, рассказывал мне о Москве, расспрашивал обо мне.

Сообщила, что я из сусанинских костромских мест, деревня наша большая, дружная, певучая. После окончания медучилища меня направили фельдшером в город Иваново.

В первые дни войны подала в горком комсомола заявление с просьбой отправить в действующую армию. Вначале лечила раненых в большом госпитале — это сотни людей. Потом попросилась вторично в действующую армию.

В дни московского контрнаступления удалось вынести с поля боя 11 раненых, а спасая двенадцатого, получила два осколочных ранения. Лечилась 4 месяца, хотели меня комиссовать, но я попросилась на фронт. Корреспондент хотел понять, как переношу одиночество. И я почитала ему стихи Пушкина — здесь выучила»…

Вскоре журналист прислал в полк газету с очерком «Ночная фея» — наверное, для того в первую очередь, чтобы начальство, прочитав его материал, направило на охрану расположенного поблизости от передовой склада (который могут запросто «посетить» вражеские диверсанты) бойцов-мужчин.

Лейтенанта Смирнову перевели на аэродром в Козловке — диспетчером санэскадрильи. После назначили начальником санитарного диспетчерского отделения полка — принимать доставленных с поля боя и из партизанской зоны советских людей, оказывать им срочную помощь, направлять раненых и больных в госпитали. За отлично поставленную работу Клавдия была награждена орденом Отечественной войны I степени.

Боевой подвиг «ночная фея» все-таки совершила — днем, когда дежурила на аэродроме. Находясь в палатке, услышала рокот самолета. Далее — большая цитата из письма:

«По звуку вроде бы наш. Звоню стартеру, чтобы выпустил ракету «посадку разрешаю». Самолет сел. Рулит к моей палатке.

И вдруг вижу на фюзеляже фашистскую свастику! Прикинула: я тут одна, ребята-техники от меня в 300–400 метрах. Если летчик один — возьму в плен. Если с ним бортинженер и штурман — меня убьют.

Самолет рулит на малых оборотах, а я прыгаю на крыло, направляю пистолет в кабину пилота и кричу: «Хенде хох! » Летчик от неожиданности руки поднял, а я командую: «Шнель, шнель! » И показываю пистолетом: вылезай! А тут бегут ребята-техники и кричат: «Клава, держись! »…

Летчик оказался разведчиком, облетал линию фронта, фотографировал наши позиции. Воевал во Франции, имел награды. В общем, был асом. Но подвело самомнение. Выпил изрядно шнапса. А аэродромы наши были в параллельных координатах. Вот он и сбился с маршрута.

Когда его после допроса отправляли в Москву, он попросил показать ту девушку с косой, что его взяла в плен. Посыльный привел меня. Я поглядела на врага, а он — симпатичный, молодой, как видно, единственный сын у матери. Мне стало его жалко.

Я обратилась к командиру за разрешением сбегать в столовую и принести ему обед. Он ел, а я стояла перед ним — худенькая, высокая девчонка — 48 кг весом, с русыми косами кренделями под пилоткой набекрень, в перешитой своими руками, по себе, гимнастерке, в галифе и сапогах… Кстати, меня в полку не «феей», а Березкой звали».

В нее влюблялись многие, но храбрая девушка умела держать «на положенном расстоянии» самых отчаянных орлов. (На частых в 1960–1980-е годы сборах полка бывшие соратники о ней говорили: «Она к нашему брату была строга! Своего суженого ждала».)

Весть о пленившей немецкого аса «ночной фее», фельдшере и санинструкторе по специальности, дошла до начальника санитарного управления Калининского фронта генерала Аветика Бурназяна (в будущем — замминистра здравоохранения СССР). По его требованию гвардии лейтенанта Смирнову откомандировали в 1944-м в санупр, где нужны были особо ответственные кадры для организации фронтовых пунктов переливания крови. Клавдия создала и возглавила станцию № 29.

Если успеть сразу после ранения и большой потери крови перелить донорскую, то шансы выжить, как известно, значительно выше. Сколько тонн консервированной крови отправлено самолетами ГВФ по медсанбатам, госпиталям, партизанским отрядам и сколько благодаря этому спасено жизней, никто, вероятно, не считал, а следовало бы. За тот вклад в Победу лейтенант Смирнова была награждена орденом Красной Звезды. А вот за проявленный героизм при пленении немецкого аса наградили её то ли ещё одной Красной Звездой, то ли медалью «За отвагу» (они числятся в ее послужном списке).

После войны Клавдия Смирнова, по мужу — Манюто (встретила-таки своего суженого, родила ему сына), вновь оказалась на трудной и опасной работе — в НИИ туберкулеза в Вильнюсе. Теперь воевала с неизлечимой прежде болезнью, участвовала в разработке научных способов возвращения обреченных людей к полноценной жизни.

В 1990-е — для кого-то «святые», а для большинства наших соотечественников «лихие», несчастливые — автору этих строк удалось побывать в литовской столице, найти Клавдию Михайловну. Она уже схоронила любимого, не выдержавшего сюрпризов «перестройки», мужа, дождалась из дальнего плавания сына, который за пару дней охотно объездил с нами маленькую прибалтийскую республику. Моя спутница рассказывала о далекой войне, друзьях-товарищах, с горечью говорила о событиях в Литве и своей активной общественной работе.

Призналась, что все чаще стала обращаться к Богу, произнесла без малейшего пафоса: «Молю Его о спасении России, нашего народа».

Сохранилось в нашем семейном архиве и другое послание от Клавдии Михайловны — от 8 июля 1998 года:

«Здравствуйте, дорогая Людмила Николаевна! Ваше письмо напомнило прошлое: какие были у нас люди — краса и гордость, прекрасны душой, сердечным отношением. Теперь все это кануло, и нет тех милых людей, с которыми и трудности-то легко было переносить. Их очень не хватает.

Я собираюсь на могилу к своим родителям в Костромскую область, в свою милую деревню, где осталось 3 дома и те 2 стоят заколочены… Я ещё двигаюсь, вот исполнилось 74 года.

Сейчас позвали на 1,5 месяца на работу на прежнее место (Институт туберкулеза). Идет отпускной сезон, попросили кое-кого заменить. А мне на дорогу в Кострому нужно много денег. Военный проездной — участника Великой Отечественной — в Литве не действует, только на территории России. Так что до Москвы поеду за наличные, а от Москвы до Костромы, Бог даст, может, воспользуюсь льготой. Визу уже оформила, осталось купить билет…

На жизнь не жалуюсь. Пенсии хватает на еду, уплату за квартиру, а уж на большее не рассчитываю. Донашиваем старые тряпки, новые покупать не собираемся — жить-то осталось совсем немного.

Я все ещё провожу мероприятия, выступаю за восстановление статуса ветеранов войны, чтобы Литва признала нас и утвердила это признание указом сейма. Вроде дело двигается, так как наши требования были услышаны мировым сообществом.

Как литовские власти ни рыпаются, им придется нас признать — не как оккупантов, а как защитников страны, участников Второй мировой в борьбе с фашизмом. Иначе им не видать Евросоюза и НАТО. Вот такие дела. Перед отъездом позвоню. Целую Вас. Всем привет, маме — особый. Клавдия».

Встретиться в Москве нам, увы, не довелось, Клавдия Михайловна так и не смогла тогда выбраться на свою малую родину.

Перечитывая спустя десятилетия её письма, поневоле испытываешь очень сложные, противоречивые чувства. С одной стороны — тихую радость и гордость от осознания того, что такие удивительные, светлые люди жили с нами бок о бок, чему-то, хочется верить, нас научили, на что-то важное и нужное сподвигли.

С другой — грусть оттого, что многие их надежды-упования оказались тщетны. Хотя… как знать, бумеранг истории — вещь непредсказуемая. Тем более когда это касается русских людей и России.


Людмила Жукова


***


Источник.
.

Tags: Отечество, Россия, война, войска, история, медицина, народ, подвиг, советский, фашизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments