ss69100 (ss69100) wrote,
ss69100
ss69100

Categories:

Лётчики (глава из книги)

ГЛАВА ВТОРАЯ

...Мочалов слышал, как в соседней комнате щелкнул выключатель. Силясь заснуть, он перебирал в памяти прошедший день.

Помимо встречи с Кузьмой Ефимковым, значительной была новость, что авиационным соединением командует генерал Зернов.

Много, ой, как много всколыхнула в памяти у Сергея эта фамилия! Нет, генерал не мог его забыть, и первая их встреча будет взволнованной, радостной и вместе с тем до боли грустной…

Есть такие поступки и события, которым суждено становиться важным рубежом в биографии человека. Именно о них человеческая память хранит долгое воспоминание, озаряемое радостью или печалью в зависимости от того, что внесли в жизнь эти поступки. Так и у Сергея Мочалова было в сорок четвертом на фронте.

…Шесть месяцев Мочалов служил в штурмовой дивизии, которой командовал Зернов. В подчинении у Зернова было много летчиков, и почти каждого генерал хорошо знал в лицо. Но далеко не с каждым у этого сдержанного, малообщительного человека возникали такие отношения, какие неожиданно для обоих возникли между ним и Мочаловым.

Сергею не спалось. Одной неразрывной цепью вставали в памяти картины минувшего.

…Стоял жаркий август 1944 года, и над фронтовыми дорогами кружилась сухая, едкая пыль. После полудня Зернову принесли телеграмму. Оперативный дежурный, худой веснушчатый лейтенант, услышав короткое «идите», щелкнул каблуками и скрылся за дверями кабинета, устроенного в маленькой комнате крестьянского домика, занятого под штаб. Зернов развернул серый телеграфный бланк. Командир стрелкового корпуса, ведущего бой на подступах к большому городу, телеграфировал:

«Повторите штурмовиков. Несмотря на три налета, переправа осталась цела. Крупные силы противника уходят».

Зернов отложил телеграмму. В самом деле, положение осложнялось. В течение дня он посылал на штурмовку три группы «Ильюшиных», потерял при этом два самолета, а переправа так и осталась непораженной. Прикрытая несколькими зенитными батареями, она казалась летчикам неприступной крепостью, и командир штурмового полка всякий раз после возвращения очередной шестерки самолетов сухо докладывал:

— Цель не разбита, товарищ генерал.

До захода солнца оставалось три-четыре часа. Занавеска в окне была задернута наполовину. Генерал видел убегающую на запад сухую, пыльную дорогу, на которую уже начинали ложиться тени от деревьев, и думал: «Скоро наступит вечер, потом ночь; танки и автомашины противника будут уходить через переправу на другой берег…»

Он вызвал по телефону командира полка и, как всегда с ним бывало в минуты сильного нервного напряжения, сказал тихо и медленно:

— Подполковник, нужно повторить вылет.


Телефонная трубка молчала минуту. Зернов знал, что подполковник Василевич, человек рассудительный и осторожный, привыкший в бою беречь своих людей, думает над ответом.

— Как вы полагаете, — сказал Зернов, не дожидаясь, когда Василевич заговорит, — что, если пойти на хитрость и вместо группы послать на цель пару «горбатых», но под сильным прикрытием истребителей? Заход построить с запада, с тыла противника. Внезапная атака со стороны солнца в часы заката способна принести успех. Как вы думаете, а?

Генерал посмотрел в трубку телефона так пристально, словно мог увидеть в ней лицо Василевича. Он имел привычку в разговоре с подчиненными произносить это «как вы думаете» отнюдь не тогда, когда в чем-нибудь сомневался, а в ту минуту, когда, взвесив все плохое и хорошее, принимал то единственное, командирское решение, в котором никто уже не мог его поколебать, когда все уже было обдумано и рассчитано и, по сути дела, то, что он говорил, было приказом.

— Да, товарищ генерал, так будет лучше, — послышался далекий голос командира полка. — Такая атака — полная неожиданность для врага. Отберу самых крепких летчиков. Поведет лейтенант Мочалов, это из недавно пришедших. На полигоне он бомбил точнее всех.

— Смотрите сами, — ответил неопределенно Зернов. — Полигон и война не одно и то же, но раз вы уверены в летчике, назначайте его ведущим. Пришлите Мочалова ко мне после того, как маршрут будет проложен. Задание ответственное, и я бы хотел перед вылетом поговорить с летчиком сам.

Зернов положил трубку. Высокий, бритоголовый, он поднялся над столом, сразу заполнив собой чуть ли не половину кабинета. При быстром движении простреленная нога отозвалась тупой болью. Генерал, хромая, подошел к окну и отдернул занавеску. Высокое голубое небо заполнило глаза, и Зернов уловил далекий нарастающий гул авиационных моторов. Над степью в растянутом правом пеленге проплывали штурмовики, образуя уступ, чем-то напоминающий полет стаи птиц. Генерал проводил их долгим тоскующим взглядом. С тех пор как в 1941 году над Тильзитом зенитный снаряд разорвался в штурманской кабине самолета, который вел на цель Зернов, и крупный осколок раздробил кость, ему категорически запретили подниматься в воздух.

Когда «Ильюшины» скрылись, Зернов снова сел за стол. Его серые прищуренные глаза впились в исчерченную красными и синими стрелками карту-двухкилометровку. Кто-то громко постучал в дверь. Не поднимая головы, генерал сказал «войдите» и только секунду спустя оторвался от карты. Перед ним стоял стройный смугловатый юноша в сером летном комбинезоне с короткими рукавами.

— Лейтенант Мочалов по вашему приказанию прибыл! — доложил вошедший.

Генерал указал на стул и попросил достать карту с маршрутом. Лейтенант торопливо расстегивал планшет. Зернов машинально наблюдал, как его тонкие, длинные пальцы старательно разглаживали карту на сгибе. Внимательные глаза командира дивизии, всегда успевавшие при встрече с малознакомым человеком что-нибудь ухватить и запомнить, остановились на правой руке летчика. На ней виднелась незамысловатая татуировка: якорь и корабельная цепь. Верхняя губа генерала подернулась в усмешке.

— Это что же? — спросил он весело. — Следы зеленой молодости?

— Да, товарищ генерал, — ответил лейтенант, покрываясь румянцем смущения. — Меня еще отец сек когда-то за это баловство.

В течение нескольких минут разговор шел о самых обычных для летчиков вещах. Зернов просмотрел маршрут и несколько изменил длинную красную линию, тянувшуюся на карте от аэродрома к вражеской переправе. Потом, исчерпав все деловое, он коротко и внушительно сказал:

— Помните, лейтенант Мочалов, ваш вылет на эту цель по счету четвертый. Переправу нужно разбомбить во что бы то ни стало. Сколько бы ни было «мессершмиттов», зенитного огня и прочей чертовщины — пробейтесь к цели. Не бросайте бомбы с большой высоты — пустое дело! Ниже трехсот метров тоже не снижайтесь. Запрещаю. Собьют как куропатку!

Генерал внимательно посмотрел на Мочалова. За долгие годы командирской работы он привык, провожая летчика в опасный полет, по его глазам, по интонации, с которой тот повторяет приказ, угадывать, с кем он имеет дело — с человеком твердым, уверенным в себе или с человеком неровным, колеблющимся. Лейтенантом он остался доволен.

В ответ Мочалов кивнул головой, и его глаза заблестели тем особенным блеском, какой так свойствен людям порывистым, быстрым в движениях, горячим в поступках. Неожиданно серые глаза Мочалова потемнели, и, отводя их в сторону, он тихо, но твердо произнес:

— Если не разобью — врежусь!

Зернову показалось — юноша рисуется.

— Ну-ну, — сердито перебил он, — мне мастерство нужно, а не трюкачество. — Зернов еще раз пристально посмотрел на Мочалова и только теперь понял, насколько тот молод. Тронутые загаром щеки лейтенанта покрывал пушок, на носу лепились веснушки. Лицо юноши в эту минуту было по-особенному красивым. Раздулись от волнения ноздри тонкого заостренного носа, над переносьем почти сомкнулись густые черные брови. Волосы, выбившиеся из-под шлемофона, и глаза, широкие, серые, вдруг напомнили генералу о самом дорогом, о чем так тяжело было вспоминать. Генерал болезненно поморщился: «Как он похож на моего Ваську!»

Мочалов стоял выпрямившись, придерживая рукой планшет с картой.

— Разрешите идти? — обратился он.

Внезапное воспоминание о сыне заслонило перед Зерновым все окружающее. Сын Василий тоже был штурмовиком и погиб где-то на севере в суровую зиму ленинградской блокады, при малоизвестных для отца обстоятельствах. Зернов, тогда еще полковник, узнал об этом в один из февральских дней, направляясь из штаба в столовую. На пути кто-то обратился к нему и передал конверт. Командир дивизии увидел, что адрес с номером полевой почты части, где служит сын, написан незнакомой рукой, и заволновался, почувствовав недоброе.

Стараясь овладеть собой, он разорвал конверт, развернул вложенный в него листок. И запрыгали перед глазами буквы:

«Ваш сын, лейтенант Зернов Василий Алексеевич, на 68-м боевом вылете погиб смертью героя. Подбитый ЗА противника, он, по примеру Гастелло, врезался на своем горящем самолете в фашистский бензосклад. Мы глубоко скорбим…»

Дальше читать не стал. В тексте так и были оставлены штабные сокращения: вместо слов «зенитная артиллерия» стояли буквы
«ЗА», вместо «бензиновый склад» было написано «бензосклад». Торопливо, будто опасаясь, что кто-нибудь через плечо заглянет в письмо и все узнает, он скомкал листок. Так и стоял на дороге, и офицеры, старательно козыряя, обходили командира дивизии. Шел снег. Косыми мокрыми хлопьями он падал за воротник шинели, а Зернов стоял… Стоял не сгорбившись, а еще больше выпрямившись, и только стиснутые в одну полоску губы да сузившиеся глаза под сединой бровей выдавали его бесконечное горе.

Давно это было, в самом начале войны. Но встреча с Мочаловым так остро напомнила тот день… Лейтенант продолжал стоять навытяжку. Он понимал, что генерал о чем-то задумался.

— Разрешите идти? — повторил он наконец.

Генерал будто очнулся. Порывисто встряхнул головой, потрогал воротник кителя, словно тот стал внезапно тесным, и быстро заговорил:

— Послушайте, лейтенант, отец ведь у вас или мать где-то остались, а вы с такой легкостью говорите «врежусь».

Зернов пытливо посмотрел на летчика. Заметил, как вздрогнули у того губы и морщинки сеточкой собрались под глазами. Очевидно, Мочалов никак не ожидал таких слов. Он растерянно опустил глаза.

— Никого у меня теперь — ни отца, ни матери…

— Где же они?

— Их в Бобруйске… фашисты, — глухо уронил летчик, не поднимая глаз, и Зернов не стал задавать больше вопросов.

— Время полета на сколько рассчитано? — спросил он, помолчав.

— На час двадцать, — доложил Мочалов. — Вернемся в девятнадцать двадцать. — И, желая поскорее уйти, он еще раз спросил: — Разрешите быть свободным?

Лейтенант ушел, а генерал углубился в чтение оперативных сводок, обдумывая боевой приказ на следующий день. На время это отвлекло его от размышлений о предстоявшем ответственном полете на штурмовку переправы.

Когда Зернов взглянул на часы, было двадцать пять минут седьмого. И сразу завладела сознанием пара «Ильюшиных». «Сейчас самолеты, по-видимому, приближаются к переправе», — подумал он. Закрыв на мгновение глаза, Зернов представил, как два зеленых горбатых штурмовика идут высоко над землей, то взмывая вверх, то проваливаясь вниз, совершают обычный противозенитный маневр. С земли бьют вражеские батареи, окружая самолеты белыми дымками разрывов; то справа, то слева проносятся огненные трассы пулеметных очередей. Генерал постарался представить лицо Мочалова, его глаза: «Очевидно, прищурил их парнишка, губы закусил от напряжения…»

Тридцать пять минут седьмого. Два «Ильюшиных» уже мчатся к земле в крутом пике. Опять им навстречу вспышки зенитных орудий, опять за обшивкой фюзеляжа гудящий ветер, но уже нет силы, способной заставить летчика раньше определенного мгновения выровнять машину. Генерал знал по личному опыту, что означают для летчика эти секунды. Человек в кабине забывает обо всем: об опасности зенитного огня, о возможных атаках вражеских истребителей, он следит только за надвигающейся целью…

На часах без десяти семь. Сейчас оба летчика, если живы, отходят от цели. «Если живы», — повторил про себя генерал, и ему, привыкшему к неизбежным потерям, с какими связана опасная боевая работа летчиков-штурмовиков, с необычайной силой захотелось, чтобы этот юный лейтенант Мочалов возвратился невредимым.

До прихода штурмовиков оставалось полчаса. Зернов вызвал шофера и, накинув на плечи реглан, вышел из дому. Вездеход ожидал у дверей. Генерал распахнул дверцу и тяжело опустился на сиденье.

— К Василевичу!

Подпрыгивая на ухабах, вездеход помчался по широкой профилированной дороге, оставляя за собой непроницаемое облако пыли. Минут через пятнадцать сержант Оверко лихо свернул на проселок и скоро въехал на полевой аэродром. Миновав землянку командного пункта полка, над которой возвышалась тонкая радиомачта, Оверко убавил скорость и, вопросительно посмотрев на генерала, стал тормозить. Под скатами глухо зашуршал гравий.

— Стоп, Оверко! — крикнул Зернов. Выйдя из машины, он, прихрамывая, направился к взлетной полосе, где виднелась фигура командира полка.

— Ну как? — отрывисто спросил он подполковника.

Василевич отрапортовал и поглядел на ручные часы.

— Сейчас возвращаются. Через восемь минут, если все нормально, должны садиться.

— Вот именно, если все нормально, — придирчиво повторил Зернов. — А как по-вашему, Мочалов вернется?

Василевич поднял на командира дивизии узкие, восточного разреза глаза.

Если бы можно было написать на бумаге мысль, выраженную в этих глазах, она, вероятно, выглядела бы так: «Зачем вы спрашиваете, товарищ генерал! Вы не хуже меня знаете, что летчики посланы на опасное задание. Шансов на благополучное возвращение из ста только тридцать, если не меньше». Зернов прекрасно понял эту мысль и поэтому одобрительно кивнул головой, когда подполковник Василевич произнес совершенно другие слова:

— В Мочалова я верю, способный летчик. Правда, молод, но мастер атаки подлинный. Не каждый в нашем полку сравнится с ним по технике пилотирования. — Сделав небольшую паузу, Василевич спросил: — Кстати, знаете ли вы его историю, товарищ генерал? У парнишки тяжелое горе: фашисты расстреляли его родителей. С тех пор он и стал таким, вроде как мрачноватым немного. Молчит, своим горем почти не делится. А в бой рвется, не удержать.

— Может, это и хорошо, что не делится, — в раздумье произнес Зернов. — Большое горе человек вначале должен пережить один.

— А вообще вы не смотрите, что он молод, — продолжал командир полка, — этот вылет у него по счету восемьдесят пятый.

Генерал слушал подполковника рассеянно, но слова Василевича как-то сами собой укладывались в сознании. «Один, — думал Зернов, — погибла семья… Как все нелепо складывается иногда в жизни: у него родители, а у меня сын, единственный сын».

Он посмотрел на часы.

— Восемнадцать минут восьмого. Значит, до возвращения две минуты?

— Так точно, товарищ генерал.

Зернов напряженно всматривался в горизонт, тщетно отыскивая черные точки штурмовиков. Командир полка, волнуясь, расхаживал рядом. «Два захода под таким зенитным огнем делать они не могли, — решил про себя Василевич, — а если делали один и до сих пор не вернулись и даже по радио не связались с аэродромом, значит…»

— Где же самолеты? — сухо спросил Зернов. — Двадцать минут восьмого.

— Придут, товарищ генерал, — отрывисто ответил Василевич. — Придут.

И вдруг, уловив далекое, нарастающее с каждой секундой гудение моторов, он широко улыбнулся.

— Идут! По шуму моторов слышу, оба возвращаются.

Действительно, через минуту над верхушками зеленеющих сосен, окаймляющих с трех сторон фронтовой аэродром, низко-низко промчались два штурмовика. Один из них шел впереди на двести-триста метров и, сделав разворот, быстро сел на летное поле.

— Это не Мочалов! — почти крикнул Василевич. — Непонятно, почему ведомый садится раньше своего командира.

Самолет Мочалова с цифрой «11» на хвосте, не делая обычного круга, неожиданно для всех с прямой заходил на посадку. Заходил неправильно, поперек бетонированной полосы.

— Что это? — вырвалось у командира полка.

Рев мотора заглушил слова. Штурмовик коснулся колесами летного поля, но сразу же взмыл вверх и опять запрыгал, выкатываясь к окраине аэродрома.

— Летчик ранен! — раздался чей-то тревожный голос.

Люди бросились к самолету, далеко укатившемуся от посадочного знака. Зернов махнул водителю и, когда машина подъехала, вскочил в нее почти на ходу. Он первым очутился у плоскости штурмовика. По ее краям висели лохмотья обшивки, в центре зияла пробоина.

— Мочалов! — позвал генерал.

Почти не прихрамывая, он взобрался на крыло самолета как раз в ту минуту, когда летчик слабой рукой открывал фонарь кабины. Зернов увидел бледное лицо лейтенанта, ручейки крови, сползавшие по щекам, и глаза — большие, серые. В них застыла та самая решимость, какой они были наполнены в минуты разговора перед полетом. Увидев козырек генеральской фуражки, Мочалов попытался приподняться в кабине, но, угадав его намерение, командир дивизий тихо, почти шепотом сказал:

— Сиди, сиди, что ты!

— Товарищ генерал, — хрипло произнес лейтенант, кожаной перчаткой стирая с лица кровь, — переправа взорвана!

Мочалов смотрел на генерала широко открытыми ясными глазами, и они так походили на глаза погибшего Василия, что Зернов вздрогнул. Слишком внезапно пришло опять это сравнение. И было оно настолько сильным, что с неожиданной для всех теплотой генерал протянул руки и приподнял голову лейтенанта. Простые, горячие слова «сын… Вася…» чуть было не вырвались из уст Зернова. Он даже прошептал их, но так тихо, что никто не расслышал.

Это был короткий, внезапный порыв. А в следующую минуту Зернов соскочил с плоскости «Ильюшина», и все увидели его лицо и потеплевший взгляд серых глаз.

Ночью, сидя в домике, окна которого были задрапированы шторами, Зернов долго старался разобраться в своем неожиданно возникшем чувстве к молодому, малознакомому до этого летчику. Что это? Порыв души, вызванный случайно обнаруженным внешним сходством с сыном, или что-то более глубокое: потребность видеть человека, чем-то напоминающего погибшего Василия?

Мочалов, разумеется, ничего не знал об этих переживаниях командира дивизии.

Как-то вечером лейтенанта вызвали в штаб
для вручения награды. Торжественная церемония длилась недолго. На глазах у командира дивизии Мочалов прикреплял к выгоревшей гимнастерке орден. Вряд ли заметил он, что обычно суховатый и сдержанный Зернов наблюдает за ним с доброй улыбкой, так преобразившей его лицо.

Мочалов решил, что сразу же уедет в деревушку, где размещались летчики, и на славу отпразднует награждение. И вдруг генерал, продолжая улыбаться, опустил на его плечо свою тяжелую руку.

— Ну что, небось спешите к товарищам обмыть орден?

Мочалов ответил с веселой откровенностью:

— Спешу, товарищ генерал. Нельзя нарушать традицию. Необмытый орден плохо носится.

— А может, записку в Военторг написать, чтобы пару бутылок вина выдали?

Предложение было таким неожиданным, что лейтенант смутился и покраснел. А генерал подошел к столу, вырвал из блокнота листок и быстро набросал на нем несколько слов.

— Записка вот, — сказал он, перестав улыбаться. — А теперь, лейтенант Мочалов, и у меня к вам есть просьба. Чарку за новый орден выпить с товарищами успеете и завтра. А сегодня останьтесь на чашку чаю со мной…

Они сидели в том же маленьком кабинете генерала, что служил ему и столовой и спальней. Адъютант принес на подносе стаканы с чаем, вазочку с вареньем, бутерброды и печенье в пачках. Сергей чувствовал себя скованно, не знал, куда девать от смущения глаза и руки. Всякий раз, поднимая голову, он встречался с внимательными серыми глазами командира дивизии и отводил взгляд.

Разговор завязывался трудно. Командир интересовался детством и юностью Мочалова, спрашивал, где тот родился и рос, чем хочет заняться после войны, хвалил за последний налет на переправу. Постепенно неловкость исчезала. С вопросов и ответов разговор перешел на связную, оживленную беседу. Отодвигая пустой стакан, Зернов неожиданно сказал:

— А ты меня растрогал, Мочалов. Сильно растрогал. Сына заставил вспомнить… Вот увидел я тебя раненого в кабине и, понимаешь… — генерал оборвал на полуслове, махнул рукой. Перейдя на простое, ласковое «ты», чего никогда не делал в отношениях с подчиненными, он поведал лейтенанту все, что знал о гибели своего сына. И у Мочалова сжалось сердце оттого, что этот большой, всегда сильный человек вдруг как-то осунулся, и в крупных чертах его лица проглянуло что-то рыхлое, старческое.

— Трудная жизнь выдалась нам, лейтенант Мочалов, — продолжал Зернов, помолчав. — Еще много предстоит потерять, прежде чем завоюем победу и простые человеческие радости для нашего народа… — Он посмотрел на огонь лампы, вздохнул. — Берегите себя, Мочалов. В каждом полете берегите.

Не подумайте, что командир дивизии призывает вас к излишней осторожности. Рисковать надо, на то и война. Но всегда поступайте, как при штурмовке переправы. Вы тогда действовали в обстановке, из которой трудно возвратиться живым. Семь зенитных батарей, девятка «мессершмиттов»… А вы, по сути, мелкими царапинами отделались.

Почему? Да потому, что творчески подошли к полету. Заход был блестящим, замысел и штурмовой удар тоже. И солнце при атаке учли хорошо… Вот видите, сидим сейчас и попиваем чаек, у вас на груди еще один орден, а не хватило бы вам летного мастерства, мне бы, старику, только вспоминать вас пришлось: что вот родился и прожил на нашей дорогой земле двадцать один год юноша с глазами, как у моего сына.

— Зернов потер ладонью подбородок, задумался. — Буду верить, что дойдете до Берлина невредимым. После войны из вас хороший авиационный командир может вырасти, настоящий. Только получиться надо как следует. И еще одно запомните: всегда нужно советскому офицеру не этим золотом жить, — генерал выразительно прикоснулся к сверкавшим на груди у летчика орденам, — а вот этим, — тепло улыбнувшись, он дотронулся согнутым пальцем до лба Мочалова.

Было за полночь, когда они расстались. И молодой, привыкший за войну к удали и безграничному риску лейтенант унес много ценных советов… Зернова вскоре перевели на другой фронт с повышением, и больше они не виделись.

Об этом вспомнил Сергей Мочалов в первую ночь, которую проводил в Энске под гостеприимным кровом Кузьмы Петровича Ефимкова.

Лунный свет, проникающий в комнату, начал постепенно меркнуть. Негромко стучал на подоконнике будильник. «Наверное, скоро рассвет», — устало закрывая глаза, подумал майор. И сразу отступили воспоминания...


Семенихин Г. А.
1951 г.


***


Это отрывок из книги „Лётчики”.
.
Tags: ВВС, война, войска, литература, советский, человек
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments