Слова «власть» и «правление» - синонимы, но «правит» (даже если речь идёт об извозчике, водителе кобылы) всегда кто-то и куда-то . Власть абсолютно не имела бы предмета, и была бы неведомо чем, если бы не соответствовала базовой своей универсальной формуле (формуле правления): - Цели обозначены, сроки их достижения намечены, а средства достижения – активно подыскиваются. Ибо если я ничем не движу, то я ничем и не правлю . Я могу, конечно, наврать, что облака в небе плывут по моему приказу, но вы же, мой образованный читатель, понимаете, что это враки! Чтобы управлять – я должен не просто констатировать какое-то движение, но и быть его причиной (а не формальным поводом или посторонним случайцем). Зоологическое доминирование не является исключением из общей формулы власти. Просто его цель – удержание личной власти бессрочно-долго, и, соответственно, подыскиваются средства в виде повышения эффективности террора, шантажа и дебилизации подчинённых. Поскольку дегенеративная англоязычная модель «стесняется» прямо сказать о своей реальной цели – может создаваться впечатление о её бесцельности, рассогласованности номинальных «целей» (фикций) с используемыми средствами, отсутствие понятия о времени, сроках. Но это впечатление ложно: в сердцевине этой модели власти и средства, и сроки вполне логично подобраны. Просто ЕДИНСТВЕННОЙ ЦЕЛЬЮ дегенеративной англоязычной модели власти является поддержание личного доминирования узкого круга персон, и ничего больше. И вся система работает только на это, иногда провозглашая, но всегда на практике игнорируя любые иные задачи: например, задачи роста реального производства, среднего уровня жизни, качества образования, уровня культуры, борьбы с преступностью, наркоманией и психическими отклонениями и т.п. Можно очень долго перечислять многообразные задачи цивилизации и её прогресса, но суть понятна и без лишних слов: по итогам прогресса (если это прогресс, а не злокачественные мутации) жизнь становится обеспеченнее, безопаснее, а главное – умнее. По отношению к этим задачам цивилизации англосаксонская модель «номинал-демократии», навязываемая с упорством Прокруста как всемирная, не то, что враждебна – она к ним равнодушна, индифферентна. Она - иногда даже с симпатией - но полагает их инфантильным бредом наивных романтиков, лопухов и лохов, "не умеющих жить". В малопредсказуемой свистопляске зоологической борьбы за существование (логическая противоположность вполне предсказуемой системе государственного планирования) – могут складываться какие угодно комбинации, в том числе и с временным (случайным) ростом уровня жизни, ростом образованности. Но для англоязычной модели власти они не цель – а побочка, отходы основной деятельности. Поэтому когда периоды экономического роста и духовного развития сменяются упадком того и другого – никто в англоязычной модели не делает из этого проблемы. Наоборот, единственно, что известно точно - то, что всякий период процветания непременно свалится в очередной кризис. Периоды упадка всей жизни заранее предсказаны и считаются неизбежными. Главное – что всякие Барухи, Ротшильды и Рокфеллеры сохранили свою персональную власть над планетой; эта цель достигается неукоснительно. А вот средства могут меняться: где пряник, ну, а где кнут. Где растёт количество грамотных и обеспеченных жильём – а где, по ситуации, наоборот, оно снижается, ничуть не чураясь ни одичания, ни обнищания. В той дегенеративной модели, которую США навязывают человечеству ни одичание, ни обнищание ничуть не противоречат специфическим «идеалам демократизации» , понимаемой сугубо номинально, просто как болтовня и пустые декларации. +++ Чтобы понять, в чём вырожденность англоязычной модели, нужно вернуться на ход назад, и посмотреть, какова была первичная, исходная модель функционирования цивилизации. Изначально цивилизация выделилась из животного мира в виде конфликта между зубастым зверем и храмовым жрецом, когтями хищника и отвлечённой абстракцией святынь. Избегая слащавости текста, отметим, что в долгой истории человеческого общества храмовые жрецы и абстрактные (т.е. всеобщие, обобщённые в высшей степени) святыни были очень и очень разными. Некоторые из них не только не лучше зубастого, когтистого зверя (органичного в своём биологическом естестве), но даже и хуже. Иногда сакрализировалось что-то нелепое, глупое, иногда бредовое, безосновательное и беспочвенное, иногда – нечто изуверское, жуткое в своём демонизме. Но даже и в таком виде (страшном и отвратительном) храмовая сакралия соответствует своей универсальной формуле: система мотивации действий, находящаяся вне комплекса зоологических инстинктов. А потому – либо непонятная, чуждая естественным инстинктам живого существа, либо напрямую им враждебная, отрицающая. Только такой подход даёт возможность развития, прогресса, даёт возможность разомкнуть примитивный, узкий круг бесконечного и бессмысленного повторения жизненного цикла инстинктов, зоомахии в которой меняются только поколения. А больше – ничего не меняется. Иногда религия поднимается лишь на ступень выше животных, и там замыкается в собственный неизменный цикл, это примитивные цивилизации одной ступени. Высшие формы религиозного сознания выводят из диких джунглей (естественностью отношений в которых так хвалятся либералы) по лестнице в Небо, в идеале бесконечной. Это происходит в том случае, если метафизика сочетается с диалектикой, то есть давая антизоологические устои и скрепы, в то же время даёт и пространство для их развития. Возможность прибавлять (диалектика) не убавляя (метафизика), умножая первичную основу прогресса без её отрицания. Ведь когда мы поднялись высоко по лестнице – мы же не отрицаем нижнюю её ступень! Более того: выдерни эту нижнюю ступеньку – и вся конструкция лестницы обвалится, что и случилось с марксистами, попытавшимися не просто расширять богословие, а отрицать, вычеркнуть его. Так был нарушен принцип цивилизации «добавлять не убавляя», поскольку если в одну дырочку втекает, а в другую вытекает, то это мартышкин труд, сизифова работа! По сути, главное, что храмовый служитель противопоставил зубастому зверю (естественно-зоологическому доминанту) – это подчинение доминирования миссии, абстрактному идеалу, общему делу, стремящемуся не вытолкнуть конкурентов (как это принято во внутривидовой конкуренции животных), а наоборот, вовлечь как можно больше единомышленников в сложение мозаики коллективного труда. Потренируем логику, читатель? Чем больше химиков – тем лучше химии, правда? Многие и долго собирают, как мозаику, единую картину науки, как общего достояния. Чем больше верующих, тем лучше храму: причём во всех смыслах, включая и грубо-материальный, финансовый. Но это же не значит, что формула «больше Х = лучше Y» действует всегда! Химии, как науке, конечно, лучше, чтобы интересующихся химией, стремящихся внести свой вклад в науку было побольше; но это не значит, что химики в быту предпочтут коммуналку, комнату в общаге – отдельной комфортной квартире. Когда речь о науке или культуре, или вере, то чем больше людей, тем лучше делу. А когда жильё распределяют, то совсем наоборот: ограниченный метраж тем больше на рыло будет, чем меньше химиков, которым его выделили. Это связано с давно уже высказанным нами «парадоксом» о зеркальной противоположности итогов распределения духовных и материальных ценностей. Духовные ценности расширяются и усиливаются по мере того, как люди их разделяют. Материальные ценности, прямо противоположным образом, уменьшаются и ослабевают по мере деления их материальной основы. Разумеется, любому автору хочется, чтобы его прочитало и приняло как можно больше людей. Но было бы самонадеянно считать, что всякому автору хочется, чтобы его гонорар (буде таковой имеется) – поделили бы между собой как можно больше людей! Если для книги чем больше тираж, тем лучше, то для ордера на жилплощадь действует обратное: чем меньше в нём людей, тем просторнее будет оставшимся в списке. +++ Вначале противостояние духовных и материальных интересов было голым и однозначным: кто делится с ближним, тот добрый дурачок, а кто не делится – тот злой, но хитрый. Но по мере развития цивилизации не могли не возникнуть (и, конечно, возникли) смежные, диффузные формы материальных и духовных активов, сочетающие в себе (парадоксально) черты и той, и другой мотивации деления. Прежде всего, это технологии – то есть искусство увеличить производство (извлечение) материальных благ, при этом являющееся информацией, в исходнике – чистой идеей. Как только возникли технологии – возникло ЗАВИХРЕНИЕ мотиваций, сталкивающихся и остро противоречащих друг другу. Материальное богатство, чтобы расти – требует делиться с другими поменьше. Духовное богатство, чтобы расти – требует делиться с другими побольше. И для той, и для другой разновидности богатства – это вопрос жизни и смерти, вопрос инстинкта самосохранения. Активное деление материальными благами приведёт (и не раз уже приводило) к трагедии «пульверизации» (распыления) его активов. Человек, который слишком много доступного ему раздаёт окружающим – нищает, бедствует, подвергается насмешкам и презрению дельцов, даже порой почитается сумасшедшим (мягкий вариант – «блаженный», «убогий», то есть связывающий образ психического расстройства с религиозным антуражем). Но в то же самое время, если человек не будет делиться своими духовными богатствами с окружающими, то они очевидно и буквально УМРУТ в нём, ослабнут, погаснут, испарятся. Это для человеческой личности трагедия не меньше, чем пульверизация материального достатка! А с технологиями – вообще засада! С одной стороны, ими нужно делиться, чтобы они развивались (две изобретательные головы лучше одной), с другой – поскольку речь идёт об извлечении в итоге МАТЕРИАЛЬНЫХ благ, активное деление противопоказано. Эта «засада» и порождает величайшие нелепицы капитализма, его очевидную шизофрению, когда он одной рукой наделяет, другой обделяет, одной поднимает, другой отталкивает, когда он таровит и в убийствах, наклепав горы оружия, и в предотвращении смертей, нагнав уйму лечебных и спасательных технологий. Но зачем убивать, если у тебя цель лечить, и наоборот?! Капитализм на это не ответит, его диагноз – расщепление, раздвоение его коллективной личности. Он тяжко болен, и причина этой болезни – путаница поведенческих мотиваций. Оттого капитализм и продукт цивилизации, и её могильщик. В рамках цивилизации и прогресса технологии не могут существовать без ТЕХНОСОФИИ. Это – скажем так – общее для всех для них направление, единый мотивационный стержень, хребет всей конструкции инфраструктуры. Технология отвечает за производство, а ТЕХНОСОФИЯ – на вопрос, зачем это производство нужно в целом, в общем плане, в контексте и взаимосвязи со всеми другими начинаниями. Когда с технософией проблемы – человечество активизирует технологии наращивания смертоносных вирусов и гекатомб отравляющих веществ. Или спекулятивных пузырей, паразитирующих на реальном производстве. «Как делать?» и «Зачем делать?» - это разные вопросы, и настолько разные, что ими обозначены пределы, межи науки и веры, технических знаний и идеологических святынь. Зачем мы делаем то, чего раньше не было? Ну, жили же раньше без него – и не подохли! Зачем оно теперь-то нужно? Почему мы выходим из воспетого либералами «вечного круга жизни» на ступени восходящей, разомкнутой, линейной лестницы прогресса? Если человек радуется любым переменам (как бесноватые «перестройки» и майданов) – то он не просто глупый, а попросту безумный человек. Далеко не всякие перемены к лучшему. К лучшему только те, которые приближают реальность к идеалу. Но это значит, что идеал и реальность не совпадают! Идеал требует того, чего реальность (пока) предоставить не может. И вот тут начинается сортировка перемен на прогрессивные прорывы и злокачественные мутации. Если мы создали самолёт, чтобы сократить время пути – то это перемена в правильном (идеологически) направлении. Нам нужно было сжать пространство, расширить время – и мы ищем средства для этого. Но если мы предались содомскому греху – то это тоже, конечно, перемена, может быть, даже более заметная в быту, чем появление авиации, однако же очевиден и её дегенеративный характер. Если же мы не можем отличить прогрессивные перемены от дегенеративных, то как можно говорить о цивилизации, о разуме, развитии, росте материального и духовного уровня жизни? Это каждый понимает – так пусть же поймёт каждый и прямо отсюда логически вытекающее: как только ОСЛАБЕЕТ ИДЕОЛОГИЯ, станут смутными идеалы – так тут же ослабнет и различение между полезными и вредными переменами. Человек утратит ясность восприятия насчёт того, где лучше что-то поменять, а где – оставить по-старому. Он назовёт «прогрессом» однополые браки, на том основании, что они новы, что вот раньше их не было – а теперь есть… На том же основании можно называть «прогрессом» каннибализм (что-то новенькое на нашем веку), отрастание третьей руки или ноги или новоприобретённую инвалидность. И это не фигура речи: у либералов большинство «прогрессивных деятелей» - это инвалиды по уму, они новы, непохожи на окружающих, резко выделяются из нормальной среды, потому и «прогрессивны» для либералов. Если у нас потеряны идеалы вероисповедания – то у нас нет возможности отличить гомосексуализм от ракетостроения и крематорий от санатория иначе как по степени новизны того и другого. Что позже вылезло – то и прогрессивнее? Нос у меня много лет, а чирей отрос только вчера – значит, чирей прогрессивнее носа? Люди, которые всерьёз утверждают, что «наука несовместима с религией» - окончат дни свои в Освенциме, и не обязательно узниками: может быть, и докторами, вроде Менгеле, ставящими там свои эксперименты без оглядки на «предрассудки»… +++ Разумеется, в одной статье не раскрыть всех проблем и узких мест в становлении ТЕХНОСОФИИ поверх технологического развития. Дай Бог хотя бы сам этот вопрос поставить, и то уже важно весьма! Технософия цивилизации – согласен, тема спорная. Фанатику авиации кажется, что она – во всемерном развитии самолётов, фанатику Космоса – что смысл жизни человечества в покорении Космоса, а фанатику милосердия – непременно подавай «эру милосердия», в качестве итоговой цели, для которой все остальные действия – лишь промежуточные средства. Однако общая идея технософии в том, что власть не существует сама для себя, исключительно для самоподдержания. Идея технософии в том, что власть (потому и называемая «цивилизованной») имеет некую миссию, сверхзадачу, нуждается в решении той или иной, но общечеловеческой задачи. Один скажет, что власть должна ликвидировать безграмотность, всех учить читать, писать и считать. Другой – что власть должна двигать технический прогресс. Третий – что социальный прогресс. Очень модна была в 80-е годы ХХ века идея о том, что смысл существования власти в повышении среднего уровня жизни населения. Ныне, поскольку мы имеем вырожденные формы номинальной демократии – эта задача не просто отодвинута – она вообще… забыта! Снижение уровня жизни, причём системное и долговременное – вообще не считается проблемой для «демократии», что совершенно обеспредмечивает её, сводит к чистой зоологии борьбы за существование нескольких хищников, стаи вокруг которых называются «партиями». Это же касается и деградации образования, науки, культуры, духовного одичания людей – которые тоже выведены за скобки «номинал-демократии», которой, как выясняется, нисколько не важен ни уровень жизни, ни уровень умственного развития своих подданных-заложников. Суть технософии сводится к вопросу – «что, какое общество мы хотим получить в долгосрочной перспективе?». Технософия подчиняет многообразие развиваемых технологий общему плану, общей идее, образу чаемого будущего. И тут две проблемы. 1) Чаемые образы будущего у разных людей – разные. Алкоголик чает в коммунизме моря бесплатной водки, а трезвенник – чает, что при коммунизме водки вообще не будет. 2) А есть и такие люди, у которых вообще нет НИКАКОГО образа будущего на перспективу. Такие люди, которым день прошёл – и ладно, а после нас – хоть потоп. Первая проблема породила конфликт цивилизаций. Вторая проблема породила англоязычную модель власти, осуществившую на новом витке спирали «отрицание отрицания» над-зоологических (религиозных и идеологических) мотиваций, осуществляющую переход общества ОБРАТНО В ЗООЛОГИЮ. +++ Что будет, если технологии, в том числе и «высокие» (уровня силиконовой долины) останутся без технософии? Если они потеряют системность, связность и превратятся в нагромождение сверхмощных, но морально амбивалентных инструментов? Англоязычная (и в целом западная) модель «номинал-демократии» даёт нам зримый ответ на этот вопрос. Она родилась не просто так – её литейную форму составили два процесса: утрата человеком смысла жизни и усиление зоологических инстинктов в человеке. Если единая (тоталитарная) цель обществом потеряна – то общество дробится по интересам, создавая ассиметричную групповщину разных ориентаций. Причём именно это всеядное толератное раздробление, которое ни о чём, кроме как о бессмысленности, не говорит (если разным нужно разное, то всем – получается, ничего не нужно), либералы выдают за «демократию». Но если каждый начнёт дудеть в свою дуду – начнётся же хаос, резня, гражданские войны, люди перебьют друг друга. Поэтому раздробление смысла жизни, названое «плюрализмом мнений» не только захотело, но и обречено было принять форму НОМИНАЛИЗМА, оторвать себя от реализма. Грубо говоря, все права и свободы номинальны, они лишь декларированы, а к жизни не применимы. У бездомных есть право на жилище, но нет крыши над головой, у безработных – право на труд, но нет зарплаты, и т.п. Номинализм даёт замечательную возможность: умножать бумажные права и свободы человека до бесконечности. Потому что если через класс тянуть реальный железный штырь, то он уткнётся в стену. А если провести воображаемую прямую линию – то она, легко миновав стену, уйдёт в бесконечность, причём с обеих сторон. Реальное всегда ограничено возможностями, номинальное – только размахом воображения. +++ Всё в англосаксонском поведении сразу же станет нам понятно, как только мы осознаем, что у англосаксов нет никакого сверх-зоологического проекта. Это модель, которой чуждо любое абстрактное проектирование, суть сводится лишь к удовлетворению инстинктов доминантов. А потому у модели цель не в создании цивилизации, а в утилизации с выгодой для правящих хищников всех цивилизационных институтов. Например, подсистема образования (или религиозная сфера англиканства) рассматривается не как развитие ума и духа людей, а как инструмент манипулирования ими в узко-корыстных целях правящих хищников. Подсистема экономики – не как «домостроительство» народа, дающее хлеб и кров народу, а как инструмент узко-корыстного обогащения фаворитов власти. И все остальные институты цивилизации утилизируются в краткосрочном режиме, поставленные на службу укрепления зоологического доминирования владельцев системы, конкретных лиц – правящих хищников. Осознав это, мы сразу же поймём, почему так плачевно состояние покорившихся англосаксам территорий, почему они так стремительно вырождаются и в экономическом, и в культурном смысле. Система англосаксов бросает вызов цивилизации в том смысле, что не предусматривает никакого будущего, чего, кстати сказать, давно уже и не скрывает, ничего, кроме «конца света» на завтра не обещая. Англосаксам свойственно сосредоточение на удовлетворении исключительно низших, зоологических инстинктов – и кто этого сегодня не видит? Другое дело, что их поклонники считают, что это правильно, что иное – «мракобесие», «тоталитаризм», но ведь не отрицают же! Отсюда, через отсечение высших потребностей – рождается глумливое отрицание всякого «пафоса» и «исторического оптимизма», высмеивание и шельмование самого предположении о планировании будущего (т.е. создании образа завтра уже сегодня). Англосаксы неспроста поддерживают такие вторично-вырожденные формы жизни, как украинство*, типологически подобные трупным грибкам или плесени (которые не могут возникнуть сами по себе, и нуждаются в трупе, служащим источником жизни для некрофагов). Первичные, самодостаточные, духовно и материально полноценные «без капельницы внешних вливаний» формы жизни им и не нужны. Ведь для англоязычной общественной науки, обслуживающей интересы «отарков» (зверей с развитым логическим мышлением, но звериной системой мотивации) технологическая задача заключается в повышении исполняемости команд при полном пробеле содержания этих команд. Если я приказываю кофемолке смолоть мне кофе – то мне совершенно не нужно, чтобы кофемолка высказывала своё мнение о полезности и своевременности питья мною кофе. Кофемолка (или служебное животное, типа собаки) – должна быть готова всегда выполнить приказ хозяина, не вдаваясь в его осмысление. Народы мира в аглоязычной модели общества – не должны иметь собственного ума, как не имеют его кофемолка, пылесос или овчарка на цепи. Центры принятия решений находятся за пределами этих, уже не организмов, а предметов. Дрессировка считается тем качественнее, чем абсурднее команда дрессировщика, потому что цель дрессуры – именно в бездумном исполнении ЛЮБЫХ И ВСЯКИХ команд, поступающих биороботам с пульта управления. Моё устойчивое ощущение, которое я никому не навязываю – в том, что англосаксы специально, искусственно усиливают дегенеративный дебилизм «украинской идеи», превращая её в нарочито-бредовый фарс, чтобы проверить качество своих манипулятивных средств. Если человек подчинится бреду такого уровня – значит, его голову можно набить уже чем угодно, безо всяких ограничений, психический иммунитет манипулируемого дегенерата подавлен на корню. Именно потеряв способность мыслить – человек теряет способность отличать «номинал-демократию» от реального народовластия, реальных проявлений воли народа. Ведь если одушевлённый организм всегда имеет вероятность неповиновения, бунта, то неодушевлённый предмет, подобный стулу или кастрюльке – движим строго чужим умом, и никогда собственным (в связи с отсутствием оного). Это и должно, по замыслу англосаксов, замкнуть историю (пресловутый «конец истории», предсказанный Веллингтоном и Фукуямой, соответственно в XIX и XX веке) в кольцо, в вечно повторяющийся цикл, с однотипными формальными ритуалами по ходу вращения. Например, ритуальной сменой лиц на выборах, никак не влияющей на реальные дела и напоминающей регулярное кукование механической кукушки в часах. Это угрожает цивилизации возвратом в каменный век, о чём постоянно напоминает нам (буде мы запамятовать изволим) Голливуд. Ничего, кроме страшного конца, у этой системы быть не может – напоминают нам киношники снова и снова. Соткать образ светлого будущего на её материалах – невозможно. - Мы пытались – говорят сценаристы и режиссёры – но не вышло… И тут им не возразишь, потому что, действительно, система, поставившая себя на службу зоологическим инстинктам и низменным потребностям человека – неизбежно ведёт этого человека к состоянию питекантропа. Возразите, если знаете как – наша газета открыта к диалогу с оппонентами… А. Берберов ---------------------------------------- ------ * В частности, украинство, как явление, полностью лишено утвердительной части и положительной содержательности, поскольку всё состоит из отрицания и ненависти. Единственное, через что оно само себя идентифицирует – русоедство, больше у него и в нём ничего нет, и даже собственного имени у него нет: оно называет себя «окраиной» той страны, которую ненавидит. Несмотря на все свои извращённые потуги, украинство так и не смогло выдумать себе иной веры, кроме русского православия, и никакого алфавита, кроме славянской кириллицы. И сам украинский «язык» и особенно история его насаждения – это неприкрытое издевательство над здравым смыслом и целесообразностью. Совокупность используемых украинством утверждений – бессмысленна как с точки зрения их возникновения, так и с точки зрения их полезности. Утверждения возникают из ниоткуда, как галлюцинация, и при этом ничему не служат, никакой практической ценности в себе не содержат, даже если бы и были истинными (а они, к тому же, неистинны). Все они – аналогичны феномену «чайник Рассела» - то есть одновременно, в смысловом отношении, и беспочвенны, и бессодержательны. Украинство не имеет ни хозяйственно-экономического, ни научно-культурного обоснования ни в себе самом, ни вовне себя: по сути, это борьба ущербных и второсортных за собственные ущербность и второсортность. Украинство не имеет никакого образа бытия на «после войны», потому что создано исключительно для войны, чтобы убивать, а не чтобы жить. Оно открыто и вопиюще несамодостаточно, всегда играет вспомогательную роль при каком-то антиславянском и антиправославном центре силы. Украинство безосновательно, бессвязно и бесперспективно, то есть у него грубо и примитивно выдуманный миф вместо прошлого, оно противоречит само себе по каждому пункту и при этом лишено сколь-нибудь светлого будущего. А. Берберов *** Источник . НАВЕРХ .